— Кстати, скажите, много ли окуневских ездит на работу в город или в поселок? — поинтересовался Вершинин, пока тот внимательно изучал протокол.
— Да треть села, наверное. Электричка ходит постоянно, езды тридцать — сорок минут, вот многие и пристроились там работать. Молодежь в основном.
— Вы-то себя тоже к молодежи причисляете?
— Я — другое дело, — не очень охотно отозвался Фролков. — У меня другие обстоятельства.
— Какие же, если не секрет?
— Неважно, к делу они отношения не имеют.
— Не буду настаивать, Архип Никитич, вы и так нам большую помощь оказали. Но все-таки разрешите задать вам еще один вопрос.
— Задавайте, — пожал тот плечами.
— Почему именно вам Купряшина передала письмо, именно вам доверила свою тайну, а не кому-нибудь другому из односельчан?
— Знает она меня давно… — последовал не совсем уверенный ответ. — Ну и… — он смущенно замолчал.
— Что «и»?..
— Судим я был несколько лет назад, два года отбыл за растрату… Заготовителем от райпотребсоюза работал, недостача вышла и все такое… Вот она и подумала, наверно, что ворон ворону глаз не выклюет. И напрасно, — внезапно озлобился Фролков. — Кто ее Федька? Вор, грабитель, убийца. Таких и сам ненавижу, а я случайно туда попал, по глупости своей, и больше ноги моей там никогда не будет.
Он с вызовом посмотрел на Вершинина.
— Успокойтесь, пожалуйста, Архип Никитич, я и в мыслях о вас ничего плохого не имел, и далек от того, чтобы всех под одну гребенку стричь, да и поступок ваш сегодняшний о многом говорит.
Пока Фролков рассказывал о себе, Вершинин мучительно пытался вспомнить, когда и где он это уже слышал, но ничего в голову не приходило.
— …Я и сам этих живоглотов не люблю, в колонии от них порядочные люди натерпятся — не дай бог! Чуть что — в лицо норовят ударить, а то и ножичком балуются. А я крови и всего такого прочего до ужаса боюсь, — вновь дошел до его сознания голос толстяка. — У меня утопленница та несчастная до сих пор перед глазами стоит, хоть и мельком ее видел. Да еще одного почти на моих глазах электричка зарезала. Тоже страху натерпелся. Больше, правда, ничего такого видеть не пришлось, и на том спасибо.
«Все правильно, — с облегчением вспомнил Вершинин, — это же Фролков, тот самый Фролков, на глазах у которого погиб путевой обходчик».
— Свирина, что ли, Николая вспомнили? — желая проверить себя, быстро спросил он.
— Его-о-о! — удивленно протянул Фролков, покачивая головой. — Ну и контора у вас, все знаете. А может, вы окуневский сам? — внимательно присматриваясь к следователю, спросил он.
— Нет, конечно, — рассмеялся Вершинин. — Просто вспомнил по аналогии. Ну и как, страшно было?
— Не говорите. Я тогда несколько ночей не спал. Вспомню, как его измолотило, и жуть берет.
— Вы тогда в тамбуре вагона никого больше не заметили? — больше для очистки совести поинтересовался Вершинин.
— Признаться вам, — сконфузился собеседник, больше не удивляясь осведомленности следователя, — я перед тем в вокзальном ресторане пару стопок пропустил, а в дороге задремал. Укачало меня. Кольку Свирина я видел, заметил, что под мухой он был здорово, но проглядел, как он в тамбуре оказался. Проснулся от резкого толчка, даже носом о противоположное сиденье стукнулся. Оказалось, стоп-кран сорвал односельчанин наш, фамилию его сейчас запамятовал. Переехал он потом от нас, когда жена у него померла. Смотрим с ним — в тамбуре фуражка лежит Колькина, а больше подозрительного ничего. Выпал он по собственной глупости.
— Спасибо вам большое, Архип Никитич, — поблагодарил его Вячеслав, протягивая руку. — Думаю, не стоит напоминать о необходимости полнейшего молчания.
— Конечно, конечно, меня Позднышев уже предупреждал. Я не из болтливых.
Он суетливо вытер ладонь о штанину широченных брюк и только после этого уважительно попрощался.
Вершинин погладил конверт, посмотрел на свет, даже понюхал и вновь положил на стол, не решаясь вскрыть, затем взял его и пошел советоваться с Сухарниковым.
— Повезло вам, как в лотерею машину выиграли, — засмеялся тот и так же, как Вершинин, внимательно осмотрел письмо.
— Будем вскрывать? — спросил Вячеслав, громко щелкнув ножницами.
Не отвечая, Сухарников позвонил одному из старших следователей, у которого находились практиканты, и пригласил двух из них понятыми. Когда те подошли, он достал из ящика стола электрический чайник и включил его. Через пять минут чайник зашипел, еще минуты через две крышка его стала весело подскакивать, а из носика ударила тугая струя пара. Подставив под нее конверт заклеенной стороной, Сухарников затем пластмассовым ножом быстро вскрыл его. Внутри находился свернутый вчетверо лист серой бумаги. Тем же корявым почерком, что и снаружи, на нем было выведено следующее:
