Обычный человек может легко оказаться не таким уж обычным. И не таким уж человеком…
Григорий Антонович Жданов начал лысеть давно, когда ему еще не было и тридцати. Гены сказались, а может экология, точно неизвестно. Сейчас, в его сорок четыре, он был совсем плешив, и только седоватой, почти ровной окантовкой, редели по бокам черепа остатки былой шевелюры. За многие годы у него даже выработалась чуть обезьянья привычка тереть ладонью плешь во время сильного волнения. Было даже похоже, что он в такие моменты старательно полирует и без того блестящую до бликов свою макушку. Сегодня, не смотря на вечер пятницы, сидел Григорий Антонович на кухне, над рабочими бумагами и тер лысину. А все оттого, что получил днем на работе втык от начальника (и, получил-то по делу) за очевидные ошибки в расчете последнего заказа товара на склад.
Работа логиста – ответственное дело, тут ошибаться никак нельзя, тем паче, когда заявку составляешь аж на неделю торговли! Многомиллионные обороты с прямых продаж, прибыль, контроль рынка и прочее, важность всего этого он прекрасно осознавал. Тут ведь и формулы расчета заказа тебе в помощь, и статистика, и сезонные факторы, и еще разные, отдающие болотной гнильцой, хитрости науки товародвижения и продаж. А он возьми да накосячь! Ну циферка, сволочь закорючная, сползла куда-то, ну не заметил он! Но ведь такое впервые (почти), такое ж ведь более никогда…
Но начальник Григория Антоновича, Севастьян Кириллович, не хотел на этот раз слушать оправданий. «Вот ведь сопляк-то еще! – в сердцах ругался на руководителя горе-логист. – Лет на пятнадцать меня моложе, а как распинает! Что я ему, пацан какой-то?! Да я в торговле работал, когда он еще прыщи в школе давил». Севастьян Кириллович, который действительно был много моложе Григория Антоновича, как раз тогда уловил на лице отчитываемого следы внутреннего протеста, и даже, прервав монолог, предложил ему слово. Но, как следовало ожидать, Григорий Антонович только чуть покраснел и, потерев мокрой ладонью лысину, кротко отказался говорить. Он почему-то поймал себя на мысли, что начальник заметил в нём тень раздумий именно о давлении прыщей в школе. «Почему в школе?! – корил он себя. – Дома же их все давили».
Если коротко, то кончилась экзекуция штрафом среднего размера, предупреждением – мол, в следующий раз будете искать новую работу, любезный, а также домашним заданием на выходные – подготовиться к внеочередной аттестации по профилю. Что и говорить – товара по заказу логиста Жданова Г.А. привезли во множестве именно в тех позициях, которыми и без того был забит склад торговой компании, а того, что вот-вот закончится, и который ждут не дождутся клиенты, не привезли почти вовсе. Такого позора, Григорий Антонович не испытывал давно. Впрочем, позор этот был больше показным, сам промеж себя не очень-то он и досадовал, более обижаясь на укор «самодурствующего сопляка».
Посмотрев на безучастно тикающие часы на стене, Григорий Антонович вздохнул, перевёл взгляд на бутыль с бренди, скучавшую на краю стола, и отодвинул в сторону противные бумаги с формулами. «К чертям собачим, баста! – гремел внутренний бунтарский голос в голове его. – Еще два выходных впереди, успеется! Да и что я, в самом деле, аттестацию не пройду по своим прямым обязанностям, которые уже лет двадцать как исполняю?! Пройду, конечно. Эх, вот раньше было время, раньше б какая тебе нафиг аттестация! Проще как-то было. И люди проще были, сейчас вот умные больно стали. К черту!».
Улыбнувшись своей уверенности, он зловеще потер было руки над бутылкой, и вдруг прислушался. Кажется, жена проснулась, или дочь. Кто-то топал в дальней комнате, вроде как. Нет, слава Богу, показалось. Ну-c, можно и грамм сто пропустить, пятница ж, однако. Григорий Антонович с наслаждением намахнул рюмочку и занюхал долькой лимона. Умиротворение начало овладевать им, тепло нежными волнами расходилось по всем его членам. Как, все-таки, прекрасна жизнь! До чего ж мелочны, до чего ж ничтожны все эти вопросы злобы дня, рабочие будни, какие-то бытовые склоки и прочая дребедень, сутолока, бренность. Да и сам начальник, Севастьян этот Кириллович, пацанишко, тоже – мелочь ведь! А жизнь, она ведь, она… Нить мысли, что возникла от внезапной кратковременной эйфории в гудящей голове Григория Антоновича, вдруг стала столь ослепительно яркой, что даже лопнула. И через мгновение он уже не помнил, о чем думал, и чему только что умилялся. Только эхом отзывалось в глубинах души его размытое чувство нелепой и глупой радости чему-то большому и светлому.
