Загрустив, она доставала с полки тетрадь в клетку, вырывала листок и Петиной ручкой, синими чернилами принималась выводить крупные округлые буквы:
«Дорогой Петя, родной мой сынок! Жду не дождусь весточки, каждое твое письмо насквозь прочитываю. Знаю, некогда тебе за службой, но ты уж не забывай. Хотя бы одно словечко: жив и здоров, и мне то словечко что богатырь-трава, что живая вода... А у нас, Петенька, все по-прежнему. Пеструха принесла телку, ее в колхоз забрали. И то ко времени, дома не прокормила бы. Последние клоки сена тяну, а весна холодная. Вот только второй день тепло, зеленеет трава наконец. А еще новость. Привезли тракторные косилки. Теперь с лугом над рекой один тракторист управится за день, что не успевали всей деревней за неделю. Аист наш припозднился нынче с прилетом. Задержала метель в пути. Боюсь, не замерз ли? Грачей много перемерзло...»
Буквы выводила медленно, слово ложилось к слову с оттяжкой.
...В дверь громко и, как ей показалось, весело постучали.
Пока шла открывать, перебрала в уме всех, кто бы мог явиться в такой поздний час. В сенцах у двери вдруг обожгло невероятной догадкой: не Петр ли? И намека в письмах не было, что может приехать на побывку.
Громыхнула щеколда, в сенцы вступил высокий солдат.
— Мама!
Немного доставалось ей радостей, но эта запомнилась на долгие годы.
Петр будто бы даже и вырос, хотя всего-то год не виделись. Низкими, слишком низкими казались ей потолки в рубленной наспех избе. Раздался в плечах, а еще и значки на гимнастерке.
— Как же ты отпросился?
— Не отпрашивался! Это мне за хорошую службу!
Петр развязал вещевой мешок и достал пуховый платок, накинул его матери на плечи.
— Это из шерсти ангорских коз! Теплее не бывает...
— Откуда это? — робко поинтересовалась мать.
— Полевая почта тебе известна, остальное военная тайна. Не пугайся — там не стреляют!
Петр малость приврал. Там, где он служил, случалось, стреляли. Служил он на погранзаставе, отличился при задержании нарушителя, потому и дали ему недолгий отпуск.
Мать ждала, в ожидании все слезы выплакала, поговорить бы, голос его услышать, а вошел — и нет слов. Слов нет, а руки материнские сами знают, что делать.
Из русской печи на ухвате выплыл чугунок, легла на стол начатая коврига ржаного хлеба, из погреба принесла крынку холодного молока.
— Не ждала! Встречу как бы отметить, не знаю!
— С матерью встречу вином не отмечают! — заметил Петр.
— Правду предрекли, — молвила с грустью мать. — Быть тебе военным человеком...
— Это далеко, мама! Еще два года служить!
Знать бы тогда Петру, что побывка была его последним свиданием с матерью. Наверное, чуть больше прибавил бы ласки, чуть дольше не уходил бы от нее. Упрекнуть себя было не в чем. Неделю гостил, один день гулял — вычистил коровник, вывез навоз в огород, разбросал его, вскопал грядки, подправил забор, поменял нижний венец в бане, проконопатил стены. Жалел, что времени не хватило переложить ступеньки на крыльце...
Телеграф принес извещение о смерти матери за несколько часов, а вот добраться до Брединки с горных отрогов хребта — не скорое дело. В долину спустился пешком, это быстрее, чем на коне, до ближайшего аэродрома несколько часов езды на грузовике. Затем перелеты, томительно тянулись часы на аэровокзалах. Успел к самой последней минуте, когда двинулась похоронная процессия на кладбище.
Приехал на похороны и Григорий Матвеевич, генерал МВД. Чтил память своей помощницы в партизанской войне.
— Жизнь таких, как Валентина Долгушина, — говорил он над могилой, — почти неприметна. Нет в ней ни взлетов, ни громких свершений, сама их жизнь — свершение. Это долг перед семьей, перед детьми, это мать всего сущего. Для них каждый час испытание, и как бы оно ни оказалось трудным, трудность эта преодолевается без растерянности, без жалоб. Валентина выполняла свой долг великой труженицы, потому что великий труд посеять зерно, вырастить его и превратить в хлеб...
Негромко ее помянули, а к вечеру все разошлись. Григорий Матвеевич остался с Петром:
— Вот и совсем ты осиротел, партизанский сынок! Как жить дальше надумал? Перед тобой много путей, а выбрать надо один, чтобы не стыдно вспомнить тебе о матери, чтобы не уронить чести ни отца, ни деда...
Петру оставалось служить несколько месяцев. Приглашали его в училище погранвойск, открыт путь в общевойсковое училище, звали в милицейскую школу.
— Так куда же? — поинтересовался Григорий Матвеевич.
— Школа милиции, — твердо ответил Петр.
...С того памятного разговора прошло пять лет. Генерал постоянно интересовался успехами в учебе своего подопечного, радовался, что Петр, кажется, действительно нашел свое призвание в жизни. Исподволь он интересовался и первыми шагами Долгушина на службе.