Наташа впервые оказалась в Москве. В другой раз эта долгожданная встреча взволновала бы ее, обрадовала, но сейчас... Наташа так нервничала перед встречей с профессором Дашкевичем, что почти и не видела города, все слилось в какой-то туманный и общий силуэт, хотя день был ясный, солнечный. Запомнила козырек крыльца над тротуаром, широкие ступени лестницы, зеркала в бесшумном лифте, дверь, обитую черной кожей, бронзовую табличку с именем профессора на двери, огромные светлые окна в просторных комнатах. Рояль, на стенах скрипки, множество скрипок, смычки, пюпитры для нот. Когда тебе одиннадцать лет, все люди, которым за сорок, кажутся стариками. Но все же профессор показался Наташе слишком молодым: ни бороды, ни усов, а ей представлялось, что к званию профессор — это как бы обязательное приложение.
Он окинул быстрым взглядом Наташу и сказал:
— Отдохни, отдышись!
Наташа открыла замки футляра и вынула скрипку. Профессор, увидев инструмент, чуть прищурился и уже не сводил с него глаз.
Если бы Наташа была способна что-либо видеть, когда начинала играть, она заметила бы, как в его глазах погасла ирония, как ее сменили сначала удивление, а затем какое-то беспокойство. Профессор следил за каждым ее новым тактом, опасаясь, что она ошибется, сфальшивит.
...Наташа опустила смычок.
Профессор обратился к Елене Викторовне:
— Я увидел в руках вашей дочери скрипку Лаурентиса Сториони и испугался! Иногда лишь обладание таким инструментом возбуждает у родителей необоснованные надежды, что их ребенок может стать скрипачом. Мои опасения рассеяны! Ваша дочь бесспорно одарена. У кого и где она училась?
— У сельского священника!
— Хм! Какие только неожиданности не подбрасывает нам жизнь! Священник! М-мда, подумайте только, сельский священник!
— Он сказал, что Наташа первая его ученица.
— Ну, он отлично справился, вернее сказать, они вдвоем справились с первыми задачами. Если вы хотели спросить меня, стоит ли вашей дочери учиться, мой ответ таков: не только стоит, но необходимо! Не-об-хо-ди-мо! Девочка — мало сказать — способная.
Елена Викторовна решилась. Она перебралась в областной центр. Наташа поступила в музыкальную школу и каждую неделю ездила в Москву, к профессору на занятия.
Незаметно пробежали школьные годы, после десятилетки Наташа поступила в консерваторию. И первое, что она сделала, написала благодарственное письмо Теремецкому. Тут же пришел ответ с поздравлением и глубочайшей просьбой повидаться с ним.
Наташа собралась к Теремецкому, но ее и Елену Викторовну позвали в правление колхоза. В кабинете у председателя сидел Теремецкий, председатель явно чувствовал себя стесненно.
Председатель колхоза — человек веселый. Без шутки фразы не скажет, а тут начал скованно, видимо, сильно его стесняло присутствие священника.
— Собрались мы сегодня, друзья мои, по несколько необычному поводу!
Он окинул взглядом собравшихся и откашлялся.
— Мы с радостью поздравим Наташу Снегиреву с поступлением в Московскую консерваторию... Это большая радость и для нас. Она здесь родилась, и, если ей суждено прославить родной край, во всем мире будут знать, что есть на русской земле село Брединка. А сегодня мы должны поблагодарить ее первого учителя.
Теремецкий наклонился и извлек из-под стола знакомый Наташе футляр красного дерева. Поставил его на стол, щелкнул застежками и открыл.
У Наташи замерло сердце, как в крутом падении, она почувствовала, что вот-вот брызнут из глаз слезы. Догадалась, не веря еще, что это возможно.
Председатель таинственно улыбался.
— Я хотел бы, — начал старик едва слышно. — Я хотел бы... — Он передохнул и повторил: — Я хотел бы тут торжественно подарить эту скрипку моей ученице. Уверен, что она станет гордостью России. Возьмите, Наташа!
— Наташа, это слишком дорогой подарок! — воскликнула Елена Викторовна. — Ой, да как же, это ведь не шутка, это ведь целое состояние! Разве можно такие подарки? Девочке?
Старик протестующе поднял руку.
На дне футляра лежал конверт с надписью: «Наталье Алексеевне Снегиревой».
Наташа поспешила прочесть:
«Дорогая Наташа!
Мне не хотелось бы выглядеть смешным в чьих-либо глазах, особенно в Ваших. Только надежда на Ваш милый нрав побудила меня оставить Вам нечто подобное завещанию.
Тот, кто родится на свет не с пустой душою, всю жизнь надеется оставить след в людской памяти. Не всегда эти надежды сбываются. Для того чтобы на камне запечатлелись скрижали, нужна сила каменотеса, а каменотес должен иметь еще и воображение. В пустоту канула бы моя жизнь, если бы не случай... Случай ли? Наверное, не случай, а Судьба... «Семь тысяч лет (если верить хронографам), — восклицал Карамзин, — чудесит она в мире и никому еще не изъяснила чудес своих». Думал ли я, выходя из Духовной семинарии, что закончу свою жизнь, возжигая угасающие свечи древней и простой для нашего сложного века Веры, я мучился долгими и беззвучными ночами, что жизнь прожита напрасно.
И вот однажды июньским днем Судьба подвела Вас за руку к моему дому... И если моя протянутая навстречу рука помогла и поможет Вам раскрыть людям свою душу, не зря прожита и моя жизнь.
