Так они и поступили. Заглянули к уездному начальнику, там Алексей Николаевич зашифровал текст кодом МВД для вице-губернатора Осташкина: есть русскоподданный кашгарец по имени Тайчик, торгует скотским салом и кожами, часто бывает в Джаркенте, просьба установить личность и местопребывание.
Закончив с шифром, питерец попросил у Малахова торговое свидетельство для Галыпжана Токоева. Тот возмутился:
— Этому прощелыге? Он же то подерется, то украдет чего-нибудь. Какое ему свидетельство?
— Четвертого разряда.
— Я не шучу, Алексей Николаевич.
— Я тоже, Геннадий Захарович. Мне пришлось дать обещание. Дело было так…
Коллежский советник рассказал подполковнику о договоре с таранчей и важности полученных от него сведений. А также привел последнюю фразу арестанта.
— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику? — повторил Малахов. — Ну, раз вы обещали, тогда другое дело. Ему еще неделю сидеть. Когда выйдет, пусть приходит ко мне. Будет ему кумысня.
Повеселевший Лыков отправился на телеграф, потом зашел в тюрьму, вызвал Токоева и передал ему слова уездного начальника. После этого вернулся на гауптвахту, где обнаружил Николку в обществе Ганиева, подполковника Штюрцваге и незнакомого штабс-капитана. С усами и при шашке. Это оказался тот самый Рамбус, который назначался на роль секунданта в несостоявшейся дуэли.
Штабс-капитан представился. Адъютант Третьего Западно-Сибирского стрелкового батальона, квартировавшего в Джаркенте, он был товарищем Николки и приятным в общении человеком. Сыщик сообщил компании новости из тюрьмы. Вместе они решили, что завтра утром Лыков с аргыном выезжают обратно в Верный искать Тайчика.
Закончив дела, Алексей Николаевич отправился на квартиру к Малахову ужинать.
Геннадий Захарович, как выяснилось, решил удивить гостя и велел жене приготовить блюда таранчинской кухни. Они оказались любопытными и довольно вкусными. Питерец сначала умял суйру-лагман из мелко порезанной говядины, потом гуйру-лагман с большими кусками мяса, и закончил хошаном — мантами, которые сперва жарят, а потом еще отваривают на пару. Если бы не водка, съесть столько ему бы не удалось. Анастасия Сергеевна налегала на пирожки. Питерцу понравился аткен-чай — с молоком, солью и каймаком. Лихой Забабахин помог управиться с крепкими напитками и сдобрил их самоваром русского чая. Весь вечер он вел себя на удивление тактично и большей частью помалкивал.
Узнав, что Лыков утром уезжает в Верный, барышня сказала:
— Возьмите, пожалуйста, меня с собой. Папа один скучает, мне пора его навестить.
Лыков хотел спросить, почему отец один, но не решился. Мало ли какие там обстоятельства. Но Анастасия поняла его мысли и пояснила, не дожидаясь вопроса:
— Мама умерла четыре года назад от бугорчатки легких. Папе тяжело. Если бы не служба, не знаю, что бы с ним стало.
Помолчала и добавила:
— Когда я выйду замуж и уеду, ему будет совсем грустно…
Лыков ночевал в офицерском домике, в комнате сына. Ботабай разбудил его, когда было еще темно. Они поели холодного мяса и отправились на конюшню. Вскоре подошла Анастасия Лоевская, в дорожном платье, с зонтиком и небольшим баулом.
У Лыкова было нехорошее предчувствие. Триста верст по военно-почтовому тракту. Барантачей нет, граница относительно далеко. Что может случиться? Но на душе кошки скребли.
Сыщик отвел аргына в сторону и спросил:
— Ты взял оружие?
— У меня есть браунинг.
— У меня тоже, но это не годится. Принеси две винтовки с подсумками.
Ботабай посмотрел на питерца с недоумением, потом тряхнул головой:
— Слушаюсь.
Он ушел в арсенал и вернулся оттуда с магазинками Мосина и патронами. Пристроил их на дно брички, сам сел на облучок. Барышня удивленно покосилась на оружие, но промолчала. У нее на глазах Лыков переложил из чемодана в карман армейский перевязочный пакет.
Вперед выдвинулся джигит из команды Ганиева по имени Жума. Бричка тронулась следом, держа дистанцию в сто саженей. Они покинули безлюдный в столь ранний час город. Где-то на окраине мычали коровы, пастух собирал стадо. В темноте дорога едва угадывалась. Когда рассвело, бричка и всадник уже уехали далеко. Солнце палило, Лоевская пряталась под зонтиком. Ботабай правил, меланхолично жуя окатыши курта[52]. Беспокойство Лыкова нарастало. Когда он увидел впереди барханы, то велел аргыну остановиться и подозвать Жуму.
— Если на нас нападут, то именно в барханах, — сказал сыщик. — Прикажи джигиту сойти с дороги. Пусть держит путь по гребням, переходя с одной стороны на другую, и смотрит внимательно.
Теперь они ехали медленно, не спуская глаз с Жумы. Вдруг, когда экипаж углубился в барханы на версту, джигит резко повернул коня. Тут же раздались выстрелы, и он полетел с седла. По тому, как Жума упал, сыщик понял, что он убит наповал.
Алексей Николаевич выпрыгнул из дрожек и потянул за собой Лоевскую, приказав:
— Быстро вниз!
