— Нет ни единого шанса, дорогуша, абсолютно ни единого шанса, что я проиграю в суде. Я получу развод на основании полной и окончательной несостоятельности нашего брака. Если даже из соображений элементарных человеческих приличий я умолчу о твоей измене, мне не составит труда доказать факт безрассудного поведения с твоей стороны. Твоя неспособность удовлетворить меня сексуально — доказательство более чем достаточное. А ты подумала об унижении, о презрении к себе, которое я испытал, когда мне пришлось обратиться за плотскими радостями к прислуге, простой домработнице? Что касается опеки над Эдвардом, тут вопросов нет. Твоя никчемность как матери очевидна. Ты пыталась покончить с собой. Ты бросила сына на абсолютно незнакомого человека и отправилась шляться по Европе. Суд без колебаний отдаст ребенка на попечение отца и любимой няни.
После паузы Анджела спросила:
— Будете биться?
Мария взглянула на мужа, поежилась и покачала головой. Кулаками после драки она никогда не размахивала.
Потерю сына Мария тяжело переживала, но свобода от Мартина не принесла ничего, кроме облегчения. Оказавшись на воле, Мария переехала в Лондон и поселилась у Сары, и в ее жизни начался один из лучших периодов. Боюсь, для читателя это чревато скукой. Такие периоды интереснее проживать, а не рассказывать о них, что обнаружила и сама Мария — позже она ни разу не вспомнила об этом отрезке жизни без зевка. В прошлом ее интерес вызывали лишь тяжелые испытания, однако месяцы, проведенные с Сарой, напоминали спокойное море — что может быть однообразнее? Буйства красок решительно не хватало. Я не преувеличу, сказав, что любой день в точности походил на другой, потому и расскажу об одном дне, выбранном не совсем наобум. Тот, который у меня на уме, приблизил конец идиллии и оказался полон событий, хотя и не бурных.
Мы найдем Марию в Риджент-парке. Она завела привычку в обеденный перерыв, когда работы было не слишком много, приходить в парк — немного передохнуть от шума и суеты офиса. Отыскав свободную скамейку в глухом уголке, она проводила там приблизительно час, размышляя, глядя вокруг, подремывая или подкармливая птиц. Для птиц она всегда приносила с собой бумажный пакет с засохшими крошками. В тот день она также прихватила пакет с сандвичами с яичной и салатной начинкой, купленными в кафе на Бейкер-стрит. Сандвичи оказались отвратительными. В конце концов Мария съела засохшие крошки, а сандвичи бросила птицам. Больше пернатые ей не докучали. Оставшись одна, Мария закрыла глаза и прислушалась к звукам вокруг. Иногда она удивлялась тому, как редко она прислушивается к миру, почти не замечая стука шагов, гудения машин, тембра голосов, шума ветра. Поэтому не так давно она решила обращать больше внимания на этот аспект бытия. К тому же посторонние звуки вытесняли из головы обрывки разговоров, реальных и воображаемых, и музыки, которую Мария помнила или придумала, а иначе эти обрывки преследовали бы ее день и ночь. Прошло немало времени с тех пор, как Мария слушала тишину, настоящую тишину, и пройдет немало времени, прежде чем она вновь ее услышит. Но шум Риджент-парка в обеденный перерыв ей даже нравился. День был зимний, солнечный, однако довольно холодный, и народу в парке набралось немного. Мария слушала, как двое мужчин разговаривают по-японски, плачет ребенок, женщина повторяет: «Ну, ну, тихо, тихо…» — очевидно, успокаивая плачущего, воркуют голодные голуби, кричат и смеются в отдалении дети. И все это на фоне городского гула — Лондон занимался своим делом.
