Впоследствии отец давал нам новые загадки, я научился искать слова и через полгода был непобедим. Но тогда, в первый раз, у меня не было никаких шансов. Любопытство оказалось сильнее, чем ненависть к воспитателю, поэтому я внимательно выслушал его путь к разгадке.
Две улицы с четырьмя именами – это линии Васильевского острова. Улиц две, названий четыре. Дома напротив друг друга имеют разные названия в адресе: вторая линия, дом двадцать один, третья линия, дом десять.
Тысячелетние гости, смотрящие друг на друга – сфинксы, стоящие на Университетской набережной. Им три с половиной тысячи лет, они были в гробнице Аменхотепа III.
Что видно, если встать между сфинксов? Исаакиевский собор. «Возвышается библейский патриарх». Имя библейского патриарха – Исаак.
Исаак – ответ на загадку.
– Давай еще.
– Давай.
Она снова вывалила буквы.
– Уныние.
Я проиграл воспитателю и впал в уныние. Мне было обидно, что он догадался, а я нет, что отец считает его удивительным человеком, а меня нет, что я на самом деле не такой уж удивительный, раз не смог даже на шаг приблизиться к отгадке. Я не хотел ни есть, ни пить, днями сидел в кресле и делал то, что раньше считал позорным занятием – разгадывал кроссворды, к которым еще не успел прикоснуться воспитатель.
– Тебе пора.
– Нет, давай еще.
– На.
– Алчность.
– Не надо историй.
– Почему?
– Хватит.
– Я был алчным тысячу раз.
– То, что ты вспомнил из детства – не грехи. Ты же был ребенком.
Это просто пример. Гордыня? Тысяча раз. Зависть? Тысяча раз. Гнев? Тысяча – это мало. Десять тысяч раз. Какая разница, ребенок или нет? У меня тысячи грехов.
– Тебе пора, возвращайся домой.
Не хочу возвращаться. Не хочу писать никакие тексты, хочу остаться здесь, с тобой.
– Твое время еще не пришло, ты не можешь быть со мной.
– Давай еще.
Инна высыпала буквы.
– Чревоугодие. Тысяча раз.
– Тебе пора.
– Еще.
– Вот.
– Похоть. Тысяча раз.
Здесь, в этом месте, в моей голове, тысячи тысяч грехов. Медленно ползут, согнувшись до земли под тяжестью камня, привязанного к шее. Одетые во власяницу, с зашитыми веками, сидят, прижавшись спиной к скале, плечами – друг к другу. В дыму, от которого ничего не видно. Несутся в вечном непокое. Рыдают, лежа лицом к земле и не смея двинуться. Исхудавшие до костей, дважды мертвые на вид. В огне.
Достаточно, это может продолжаться вечно, я должен вернуться, хоть не хочу этого.
– Грехи кончились. Ты все перечислил.
– Это мое покаяние. Ты отпустишь?
– Отпускаю.
– Отпустишь меня?
– Отпускаю.
Шестнадцатого апреля я вышел из машины и направился к парадной. Я не оборачивался. Инны больше не будет, я точно знаю. Мы больше не проедем с ней семь кругов. Мое возвращение завершено.
Я вернулся домой.
Обои слезают со стен обгоревшей кожей. Это первое, что бросается в глаза, когда я сажусь на стул в гостиной.
«Они вошли в дом и убили всех».
Отец говорил, это идеальное начало романа. Фраза сразу делит мир пополам. «Они» – убийцы, «всех» – жертвы. Столько вопросов. Кто они, почему сделали, как.
Так он начинал все три романа: «Извини, я съел твою жену», «Страна напалма» и «Война войдет без стука». Последний еще не вышел, хотя отец уже умер. Я уберу оттуда эту фразу, текст будет начинаться иначе, это в моих силах.
Я вышел из машины, навсегда покинув Инну, зашел в парадную, стоял у двери в квартиру. У меня не было привычки тянуться к карману за ключом, я не закрывал дверь. За два года пять раз проникали внутрь, зачем защищаться, если нет смысла? Захотят – откроют. Кто-то искал в квартире нужную вещь и не находил, ничего не брал, возвращался и вновь не находил. Мне надоело, перестал закрывать ключом.
Распахнул дверь и перешагнул порог, пахнет пылью. «Они вошли в дом и убили всех». Хорошая, атмосферная фраза, хотя здесь некого больше убивать, кроме меня, а я не «всех», я один. «Они вошли в дом и убили одного» уже не звучит.
Не разуваясь, прошел в гостиную. Выдохнул, длинный коридор и кухня в конце, не хочу туда, плохое предчувствие. Я стал ходить по гостиной, не понимая, что делать дальше. У окна стул, люблю ставить ногу и шатать. Деревянный старый стул, садишься, скрипит, встаешь, скрипит.
Что это было? Что произошло со мной в последнее время? Почему все случилось так, а не иначе? Я выглянул в окно, увидел машину, пригляделся. Инна там? Нет, ее там нет, ее нигде нет, она отпустила меня.
Я виноват в том, что Инна умерла, я не повторял свои ритуалы.
Сел на стул, обхватил голову руками.
– Штамп.
«Обхватил голову руками», – что за штамп.
– Что за?
Никто не ответит, я один.
Какая теперь разница, штамп, не штамп. Из машины я взял с собой арбалет и знаю, что будет с ним через несколько минут.
