— Ненависть делает из людей глупцов, — вздохнул Поммел. — Если мудр, будет тебе содействовать и помогать. По крайней мере, с виду. Если глуп, попробует тебя запугать, подкупить или убить.
Я рассмеялся.
— Когда в городе гибнет инквизитор, чёрные мантии начинают танец, — я процитировал известную присказку, свидетельствующую о нашей профессиональной солидарности.
— Ненависть делает из людей глупцов, Мордимер, — повторил он. — Никогда не дай себя обмануть мысли, что твои враги будут рассуждать столь же логично, как и ты. Разве бешеная крыса не бросится на человека, вооружённого вилами?
— Буду осторожен. Спасибо, Генрих, — сказал я, вставая со стула.
Нам не надо было обговаривать, какой процент перепадёт Поммелу из моего гонорара. Я знал, что он возьмет столько, сколько захочет, но знал и то, что он позаботится, чтобы я не почувствовал себя обиженным.
— Завтра выпишу тебе документы. — Он поднялся, обошёл стол и приблизился ко мне. Положил мне руку на плечо. — Знаю, кто расправился с волколаками, я знаю также, что Вагнер почти не просыхал эти две недели, и особой пользы от него не было.
— Но…
— Заткнись, Мордимер, — приказал он мягко. — Я знаю и о той девке…
В Академии Инквизиции нас учили многим вещам. Также искусству беседы с подвохом. Поммел мог быть почти уверен, что в течение двух недель мы воспользовались услугами девок, а девки плюс влечение Вагнера к выпивке и дебошам равнялись проблемам. Дал бы голову на отсечение, что Поммел стрелял вслепую, рассчитывая, что узнает правду благодаря реакции вашего покорного слуги. Я даже бровью не повёл. Мой начальник подождал минуту и улыбнулся.
— Будет из тебя толк, парень, — произнёс он сердечным тоном. — Ну, иди уже.
У самых дверей его голос остановил меня: — Да, Мордимер, еще одно дело. Тема, основанная на цитате «Что вы сделали одному из этих братьев Моих меньших, то сделали Мне», кажется тебе подходящей для нашей сегодняшней вечерней проповеди?
Я обернулся.
— Без всякого сомнения, подходящей, — согласился я, обещая себе, что формулировки «дал бы голову на отсечение» в будущем постараюсь избегать даже в мыслях. Тем не менее, я продолжал раздумывать, играл ли Поммел втёмную, или же получил от кого-то донос о наших действиях. Но если так, то от кого?
* * *
Мещанам нельзя было одеваться в плащи, окрашенные в красный цвет, что был отдан благородно рождённым. Однако Гриффо Фрагенштайн осмеливался носить на плечах плащ, не только переливающийся чистым пурпуром, но и расшитый золотыми нитями, образующими силуэт «Трех Башен» — графского герба, принадлежащего его отцу.
— Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором из Равенсбурга, — представился я.
— Рад вас видеть, магистр, — произнёс он вежливо и предложил присесть. — Не желаете ли позавтракать со мной?
— С превеликим удовольствием, — ответил я. Я рассматривал его, пока он инструктировал слуг насчёт трапезы. Он был высоким, плечистым мужчиной, и на его широких плечах размещалась голова поразительной, продолговатой формы, словно её некогда сдавили тисками. Даже длинные и пышные волосы, которые спадали ему за плечи, не могли скрыть этого изъяна. Однако Гриффо Фрагенштайн не производил впечатления диковины, способной вызывать смех (позднее я узнал, что горожане называли его господин Лайко[23], но делали так лишь тогда, когда знали, что разговор никто чужой не слушает). Его лицо выражало решительность, взгляд был быстрым и проницательным. Да и когда он улыбался, его глаза оставались по-прежнему оценивающими, внимательными и ничего не выражающими.
— С удовольствием помогу вам, чем только смогу, магистр Маддердин, — сказал он, когда ознакомился с выписанными Поммелом полномочиями. — Но всё-таки…
Поскольку он не продолжал, я позволил себе сказать: — Да?
— Полагаю, что если Захария Клингбайла преследовала месть ведьмы, он получил то, что заслужил!
— Нет, господин Фрагенштайн, — твердо возразил я. — Даже самый большой преступник не заслужил страданий от руки колдуньи. Не потому, что они были бы так ужасны, а потому, что страдание можно причинять только именем закона и согласно с его требованиями.
— Божий гнев его настиг! — крикнул он.
— Намекаете, наш Господь мог использовать ведьму, чтобы покарать этого человека?
— Ничего не намекаю, магистр Маддердин, — отступил он, понимая, что вступление на зыбкую почву теологических рассуждений может закончиться для него плачевно. — Я его просто ненавижу и чаю, вы понимаете причины этой ненависти?
— Ненависть — как взбесившаяся сука, господин Фрагенштайн. Если не удержите её на цепи, покусает и вас самих…
— Значит, не понимаете, — вздохнул он.
— Инквизиторы были призваны, чтобы делиться с людьми любовью, а не ненавистью, — возразил я. — Но если спрашиваете, понимаю ли я ваши чувства, то — да, понимаю. Однако задам вам вопрос, господин Фрагенштайн. Свято ли вы верите, что именно Захарий Клингбайл убил вашу сестру?
