Ага, вот и хорошо. Я уже было дело подумал, что они обо всём договорились и выдвинули какую-то кандидатуру. Но нет, это не так. Вон, смотрят теперь друг на друга, словно два барана.
— Я и рад был бы отдать командование. Токмо стрельцы меня слушают. А придёт кто иной, так и не ведаю, может так статься, что и не подчинятся. Дозвольте, бояре, кабы я отразил приступ. Ну, а после… кого скажете — того и назову над собой головою, — сказал я.
Было очевидно, что Матвеев особо не горит желанием встать во главе стрельцов. Хотел бы — уже бы сделал. Языков тоже не рвётся делать себе военную карьеру. Он всё же больше дипломат или какой другой чиновник. Оставался лишь Ромодановский, ну это если не брать в расчёт и вовсе глупые предложения про Нарышкиных.
Однако, насколько я знаю, Григорий Григорьевич Ромодановский в данный момент решает свои семейные вопросы. Ромодановских вызвали, делят они что-то там со своим родственником Юрием Ивановичем. Так что если и захотел бы Григорий Григорьевич стать во главе обороны Кремля, то для того, чтобы вообще вникнуть в расстановку, ему бы понадобилось время.
Да и любому из них понадобилось бы время, чтобы вникнуть в систему обороны, которую я выстраиваю. А время это сейчас терять нельзя. Ну и, конечно же, вопросы подчинения. И у тех стрельцов, которые пошли за мной, также сложилось своеобразное отношение к боярам. Царь — хороший, бояре — плохие.
И ничего менять в этом отношении я не собираюсь. Потому как идеологически считаю это верным для текущего момента. Ведь и те стрельцы, которые нам противостоят, имеют очень похожую позицию. Разница только в абсолютно несущественном. И это уже даёт плоды, так как только за один день защитников в Кремле прибавилось почти на четыре сотни. А это мы не открываем ворота всем тем, в чьей лояльности не уверены. Было бы, наверняка, ещё больше.
— Завтра будет приступ? — неожиданно впервые заговорила царица.
— Почти в том уверен. Ничего не остаётся. Они уже проиграли. И коли в ближайшие дни Кремль не возьмут, так не возьмут уже его никогда. И самим бежать придётся. Через седмицу праздновать можем, — поклонившись царице, докладывал ей я.
Вот пускай сколько хотят бояре пыжатся и надувают щёки, но мать для десятилетнего ребёнка — это всё ещё существенный авторитет. Да и не хотелось мне грубить этой симпатичной женщине. В голове промелькнула шальная мысль, которая, несмотря на то, что промчалась со сверхзвуковой скоростью, заставила меня улыбнуться. Я тут же убрал улыбку со своего лица.
Но мысль вернулась: а что если бы я стал для Петра Алексеевича не только что наставником, а отчимом?
Глупость, конечно. Но вот был бы я телом постарше лет так на пятнадцать, то мог бы даже рассмотреть эту шальную мыслью чуть более детально. Прикинуть, так сказать, возможности. Но не сейчас. И странное дело. Наталья Кирилловна — очень молодая женщина для меня, человека из прошлой жизни. Но прямо сейчас я её начинаю воспринимать как пожилую.
Выйдя из зала, ставшего экзаменационным классом, и махнув рукой Горе следовать за мной, я поплёлся в гостевой терем.
На вечер назначено совещание, куда я пригласил Матвеева и Ромодановского, чтобы они убедились в готовности защищать Кремль всеми силами. И это тоже будет мой своеобразный экзамен.
— Спать будешь здесь! — сказал я Горе, когда мы уже были в гостевом тереме.
— Полковник, я подчинился тебе во всём. Не лишай меня стрельцов, что под руку мою пошли! — попросил Гора.
Я ответил не сразу. Уж больно понравилось мне, как оно всё выходит, когда этот большой человек стоит у меня за спиной. И самому мне с таким бодигардом спокойнее.
— Добро. Будешь со своими стрельцами. Но недалече от меня, — принял я половинчатое решение.
Подходя к своей комнате, я не сразу услышал громкий шёпот. Тот самый, когда человек не хочет, чтобы его слышали, но при этом эмоции переполняют, и шёпот становится порой громче, чем можно было бы кричать.
— Стервь, дрянь, — уже отчётливо была слышна брань.
И голос я узнал. И тут же догадался, что там может происходить. У дверей стоял уже не только я, но и другие стрельцы. И я было решил их прогнать, но… появилась кое-какая мысль.
Решительно войдя в свою спальню, я увидел очень нелицеприятную картину. Настасья — та полная девчонка, которая, вроде как, проявляла инициативу и хотела со мной задружиться, — оказалась в моей комнате вместе с Анной. На пухлую руку Настасьи были намотаны чёрные волосы Анны.
А возле щеки моей служанки был нож.
Увидев меня, Настя тотчас отпустила Анну и швырнула нож под кровать, пытаясь принять вид невинной овечки. Как будто я не успел рассмотреть всё в деталях.
— Что ж ты, добрый молодец, служанку мою пользуешь? Нехорошо сие, — пышка принялась меня «воспитывать».
— Аннушка, сходи… — я осмотрел свою комнату, выискивая, чем же озадачить Анну. — Ещё воды принеси.
Она посмотрела на меня, зло зыркнула на Настасью. Причём смотрела на свою обидчицу так, что у меня закрадывалась мысль, почему же она не дала отпор. Но об этом поговорим потом.
— А ну, при мне останься! — потребовала Анастасия.
