— Призываю тебя, князь Хованский, сложить оружие и просить милости у государя нашего, — неожиданно для многих жёстко и решительно сказала Софья.
Она сделала попытку урезонить буйного воеводу. Однако, Иван Андреевич Хованский посмотрел ненавидящим взглядом в сторону царевны. Он просто не мог сложить оружие. Это было бы уро́ном чести, да и чем ещё такая сдача увенчается, как не казнью его?
Именно он больше всех измарался в крови. Это он вдохновлял бунтовщиков, сыпал обещаниями. Он уверял мятежников и клялся, что впереди лишь только победа. Что получится взять Кремль, а уж тогда все, кто эту победу завоюет, могут забирать себе из Кремля всё, на что только глаз ляжет. И без того прозвище Тараруй приклеилось, еще одно не выполненное обещание от Хованского, и все — с него смеяться будут в лицо.
После таких слов Хованского, после таких действий, даже если последует помилование от государя, Хованского всенепременно казнят. А если обещанного многажды штурма не будет, так сами же бунтовщики скинут его на копья.
— Не бывать тому! — прорычал теперь Хованский, извлекая саблю. — Ружье свое не отдам никому. Сгину, а не отдам!
Пятеро монахов, состоявших в свите Софьи Алексеевны, даже не понять как именно, но успели прежде извлечь свои клинки. Рясы у этих монахов были сшиты на специальный манер, чтобы не мешать тому. И теперь монахи-воины четко следили за каждым движением воеводы, готовясь атаковать.
Хованский рычал, как зверь. Он смотрел на Петра Андреевича Толстого, ожидая, что и тот взбунтуется. Ведь Пётр также призывал к бунту, стоял перед стрельцами. И все знают, что он — один из зачинщиков.
А вот другие — глава клана Милославских, Софья, Василий Голицын, Шакловитый — все они стояли в стороне. И, если что, могут попробовать оправдать себя. Да и сделают это, если все вины получится свалить на воеводу.
— Трусы! Яко же вы трусливы! — рычал Хованский.
Князь отступал к дверям, воинственные монахи словно выдавливали его из комнаты.
— Ступай, князь! Чинить преграды тебе не станем! — милостиво позволила Софья Алексеевна, и голос её звенел.
Резко развернувшись, быстрым шагом Иван Хованский пошёл на выход из дома Ивана Милославского. Ему действительно никто не чинил преград. Те стрельцы и вооружённые дворовые люди, что находились в усадьбе, даже расступались перед Иваном Андреевичем Хованским.
А он шел, зло и с презрением смотрел на всех окружающих. Прекрасно понял князь, что его подставляют. Но игра, как он был уверен, еще не закончилась. Он будет штурмовать Кремль. И когда лично начнет рубить Нарышкиных, Софья сама прибежит, милости простить станет.
Уже скоро Иван Андреевич Хованский, вскочив в седло, словно и не был в годах, помчался прочь.
— Ну? А вы сумневались? — ухмыляясь, спросила Софья.
Пётр Толстой и Иван Милославский не поняли, о чём именно говорит царевна. Выпученными глазами они смотрели то на Софью, то на Голицына, не понимая, что сейчас произошло. Другие так же хлопали ресницами, не догадываясь, почему Софья Алексеевна весела.
— Мы пойдём в Кремль и скажем, что Хованский — всему зачинщик. Что это он не давал нам приехать в Кремль, осаждая Новодевичий монастырь, — принялась разъяснять свою интригу Софья Алексеевна.
Даже в таких сложных условиях царевна искала выгодный для неё, как и для её сподвижников, выход. Она прекрасно понимала, что Хованский теперь не остановится ни перед чем. Обязательно случится приступ Кремля. Недаром Хованский вовсю к нему готовится.
И тогда-то и выйдет, что Софья Алексеевна отговаривала Хованского от преступных действий. И она вовсе ни при чём. А там можно будет договориться даже хоть с самим Матвеевым. Тем более, что имеется ряд доказательств участия в бунте патриарха. И владыко обязательно станет на сторону Софьи Алексеевны.
— Вот как нынче же… Кожный из нас и отговаривал воеводу. Со слезьми просили его. А он шаблю обнажил, да угрожал мне, девице, — объясняла Софья.
— И откуда все взялось у бабы? — не сдержался и высказался Иван Милославский, восхищаясь своей племянницей.
— Когда ж едем в Кремль? — спросил Василий Васильевич Голицын.
— А после первого приступа и пойдем. Извещу патриарха, кабы он готовил новый крестный ход, а мы после присоединимся к владыке и войдём с ним в Кремль, — сказала Софья.
Даже и своему любимому, Василию Васильевичу Голицыну, Софья Алексеевна до конца не раскрывала суть своей интриги. Хованский мог по-разному себя повести. А от этого решение и зависело. Голицын же думал, что прямо сейчас стоит рвануть в Кремль и прикинуться, что он, как и Софья Алексеевна, и Милославский — жертва бунта Хованского.
— Ежели сейчас мы в Кремль поедем, то и приступа никакого не случится. Бунташные стрельцы могут не решиться пойти в сечу, — продолжала разъяснять Софья Алексеевна.
Они смотрели на неё в удивлении, но без всякого следа недоверия. Оставалось только поражаться коварству и находчивости царевны. Из такой оказии, когда поражение близко, она всё равно старается вытянуть победу. Или, по крайней мере, свести противостояние вничью. А это в данном случае, уже превеликая победа.
