— Спаси Христос, дядька Никанор, что убедил меня кирасу под кафтан надеть! — сказал я, привстал, хоть и чувствовал себя неважно, но поклон Никанору всё ж отвесил должный.
И пусть это я сам вслух рассуждал перед боем, нужна ли мне кираса, тяжёлая нагрудная пластина, и между комфортом и безопасностью склонялся всё-таки ко второму, но именно дядька в тот же миг принялся так рьяно настаивать, что уж никуда было не деться.
Кираса была польской, отлично выделанной и относительно лёгкой. Не так чтобы сильно она сковывала мои движения. Но взопрел, пряча её под кафтаном, это да.
— Так кто ж в меня стрелял? — спросил я, ощупывая свой затылок.
Вот даже и не сразу вспомнил, что именно из-за того, что ударился головой о камень, я и отключился. Шишка теперь была знатная.
Был бы я женатым человеком, точно мог бы подумать, что, пока я воюю, жена мне изменяет. Уж больно эта самая шишка напоминала прорывающийся из черепа рог. Или я превращаюсь в единорога?
Приложился я нехило, если такие мысли приходят в голову, даже в виде шутки. Но череп на ощупь цел, и это радует. А вот то, что подташнивает и кружится голова — огорчает. Сотрясение мозга — опасная штука.
— А ты, дядька Никанор, скор на ум и решения! — похвалил я крёстного отца.
И вправду восхитился тем, как быстро он принял очень нестандартное, но правильное решение.
Когда я только очнулся, надо мной уже нависал Никанор. Он выступал в роли человека, от которого ждали освидетельствования и подтверждения моей смерти.
— Не шевелись! — прошептал мне дядька.
А я-то и не думал даже не о том, чтобы шевелиться, дайте глаза открыть — голова не соображала от слова совсем. Но намёк его понял и стон сдержал. А уж сколько-то полежав, после того, как меня перенесли в какое-то помещение, я понял, насколько же грамотно и хитро поступил Никанор.
Нечто похожее я мог бы и сам провернуть. И говорил дядьке, когда мы встретились за пару часов до начала сражения, что в моём случае необходимо поступать нелинейно, неожиданно.
— Где тот стрелок? — спросил я, размышляя о том, не противопоказаны ли мне квас да мясо при сотрясении мозга.
Но пить захотелось так сильно, что ковыряться в голове, выискивая оттуда медицинские знания, я уже и не стал.
— А убийцу приказал князь Ромодановский в холодную закрыть. А ещё сдаётся мне, что самого воеводу Ромодановского в расчёт, кто проплатил твоё забойство, брать не стоит, — и едва я вопрошающе посмотрел на дядьку, тот объяснил: — Уж как опечалился князь по тебе, то поверил я в его печаль. А вот Матвееву ни на грош не поверил. Да и другим веры у меня нет.
Дядька Никанор смотрел на меня с каким-то отцовским чувством. С неподдельной теплотой. Недаром, что отец он мне крёстный.
— Больше же других смерти твоей возрадовались Нарышкины. Государь — тот печалиться изволил, — закончил дядька.
— Ах ты. То не есть добре, что государь прознал. Лучше было бы, ежели б он сперва узнал, что я живой, а уже после — что мог быть мёртвым, — покачал я головой.
Когда меня принесли в небольшое помещение, что-то вроде времянки для отдыха кремлёвских стражников, нужно было в обязательном порядке «проиграть» мою якобы смерть.
Мне пришлось долго объяснять крёстному отцу, что люди обязательно будут говорить обо мне, если только я умру. И людей этих обязательно нужно слушать. Не могло такого быть, чтобы у злорадников не проступала желчь.
Важно было определить, кто и сколь много эту желчь выделяет. Особенно это касалось бояр. Я уже знал, что сражение закончилось, что пришли рейтары, что возвратились стремянные стрельцы и вновь ударили по бунтовщикам.
Знал я даже и то, что избитого, искалеченного Хованского принесли в Кремль. А потом и Прошка, посвящённый в дело, прибегал да сообщал мне, что происходит.
— Всё, не могу я больше! Пора явить себя миру! — сказал я.
— Не скоро ли? Что, коли патриарх бесовским объявит? — вновь высказал сомнения Никанор.
Я не отвечал на этот вопрос, ведь это мы с ним уже обсуждали. Конечно, владыка может объявить меня каким-нибудь еретиком или прислужником дьявола. Ведь получалось, что я, вроде бы как, был мертв, а стал жив. А это было доступно лишь только Иисусу Христу. И пока там объяснишь, что на самом деле ошиблись, и что я дышал, но через спрятанную под кафтаном кирасу это было не видно, уже и поздно станет объяснять.
Я встал, снял подкафтанник, кираса уже давно была с меня снята и стояла поодаль. Остался в одной рубахе. В штанах ещё, конечно.
Рубаха была в крови, что не только не огорчало, но даже и порадовало. Нет, я не из тех, которые получают удовольствие, если делают себе больно. Но это — свидетельство, что я живой человек и был ранен.
Расшнуровав сверху рубаху так, чтобы был виден вросший в моё тело серебряный крест, я вышел из небольшой избы.
Тут же ворвались многочисленные звуки и крики. Голова закружилась, я пошатнулся, но устоял. Удивительная, оказывается, звукоизоляция у той времянки. Если там должны отдыхать стражники Кремля, то даже если начнётся штурм — не факт, что они услышат через эти стены.
