Гляди, и казаки отобьются от рук окончательно. Не так чтобы сильно давно был бунт Степана Разина. А я знаю, что проблемы Юга не урегулированы и могут, если история пойдет по тому же сценарию, бунтовать и на Дону, и а Астрахани, калмыки и башкиры. Очень тяжело тогда пришлось России и Петру Великому. Если бы не восстания и не тяжелейшая война со Швецией, реформы могли бы еще больше позволить усилить экономику и в целом государство.
Так что нужен, очень нужен Матвеев. И, может, даже не сам он в своей физической оболочке, сколько имя его. Образ сильного и решительного боярина. Будут только Нарышкины рядом с Петром, многие посчитают, что можно пробовать клевать власть.
— Государь, ты пришёл к своему наставнику? — спрашивал Артамон Сергеевич, при этом строго посматривая на Никиту Зотова.
— Я изъявил волю свою царскую навестить полковника, коий сдобыл нам победу над смутьянами, — Пётр не стушевался.
Матвеев улыбнулся, но я-то видел, что улыбка эта была вымученная. Ох, чую я, что Петра от дел государственных будут держать подальше. Как бы не отправили, как и в иной истории, в Преображенское, да только по важным делам призывать в Москву.
Наверное, уже обо всём договорились, бояре, собаки сутулые? Распределили, с какой стороны кто будет стоять у кормушки государственной? Скорее всего, так оно и есть.
— Государь, кабы быть великим правителем земли русской, потребно тебе науки учить многие. Так вот иди, и пущай Никитка Зотов уму-разуму тебя научает. А полковнику Стрельчину нынче службу послужить потребно Отечеству и тебе, — говорил, причём строго и требовательно, Артамон Сергеевич Матвеев.
Почему-то мне этот боярин представлялся в будущем на псарне. Государь запомнит к себе такое отношение. Или я не дам забыть. И войдёт в силу Пётр Алексеевич — всем покажет. Дай Бог мне дожить в этом времени до этого момента, чтобы с удовольствием посмотреть на представление.
Впрочем, пока мне радоваться было нечему, ведь Пётр почти безропотно послушался. И, как мне кажется, тут уже влияние царевны Натальи Кирилловны. Вот может она сыну на уши сажать нужные нарративы. Сказала, чтобы Матвеева слушал Петр. Он это и делает. От матери отвадить невозможно.
— Ваше Величество! — достаточно низко поклонился теперь я.
И не столько я прощался с государем, сколько напоминал о своём существовании. Только что прозвучало немало приятных для меня слов, которые касались наград. И вот он — один из экзаменов Петра Алексеевича. Остаётся ли он верен своим словам даже под гнётом боярина Матвеева?
Государь замялся, так что стало очевидно, что он всё-таки ещё мальчишка. Тот мальчишка, что изрядно напуган бунтом. Но ведь не настолько, чтобы у него, как в иной реальности, случился приступ эпилепсии? Я рассчитывал, что приступов у государя не будет.
— Боярин, — нерешительно, но всё-таки обратился Пётр Алексеевич к Матвееву. — Дворянский чин и землицы сколь-нибудь нужно дать полковнику Стрельчину.
Матвеев ухмыльнулся, лукаво посмотрев в мою сторону. На его лице так и читалось: «Что, обработал мальчишку?»
— Подумаю я над тем, как можно справить, — сказал Артамон Сергеевич.
— То слово мое царское, — сказал Петр.
Под тихое проявление радости Никиты Зотова, государь покинул мою комнату.
Без приглашения присесть, боярин Матвеев занял стоящий в комнате стол. Так получилось, что я-то всё ещё стоял. И голова-то моя к этому ещё не была привычной — всё небогатое убранство помещения кружилось, словно это я смотрел в раёк. И приходилось даже дважды прикрыть глаза.
— Вижу, что хворый. Ты садись, — боярин указал на место рядом с собой.
А по-другому тут и не присядешь. Ладно, не стоит нагнетать ситуацию. Хотя я бы с большим удовольствием прилёг, даже и в присутствии этого человека.
— Ведаешь уже, что тебя решили головным дознавателем признать в следствии о бунте? — усмехнулся Матвеев и тут же, не давая мне возможности ответить, продолжил: — Коли от кого другого не прознал, то скоморох Игнатка рассказал.
Не рад я был слышать, что Матвеев в курсе моих отношений с Игнатом. Нужно будет тщательным образом смотреть за шутом. Не является ли он, скорее, человеком Артамона Сергеевича, чем моим? Хотя пока все, что сообщал Игнат, шло мне на пользу. И даже, если он и «стучит» Матвееву, но выгоден мне — пусть так и остается. Лишь аккуратнее следует быть с шутом.
— На то Богу хвалу вознёс, что есть возможность у меня служить на благо Отечеству, — ответил я.
По мнению Матвеева, я ответил явно неправильно. Было видно недовольство. Какому это Богу я должен возносить хвалу, если сидящий напротив меня человек с таким нетерпением ожидает к себе благодарности? Да и какому-такому Отечеству я служить должен, если дело только в одном — Матвеев решил моими руками повернуть следствие в нужную ему сторону?
Это понятно, что, взлетев наверх, находясь у приоткрытой двери в комнату, где вершатся дела государственные, я неизменно попадаю во множество интриг. И уж тем более, что меня, как следователя, со всех сторон будут продавливать.
