Кевин стоял, словно пригвожденный к месту; у него похолодело в груди. Однако, сколь ни был потрясен услышанным мидкемиец, он почувствовал, что Аракаси сверлит его пристальным взглядом, и ответил на безмолвный вопрос:
— Ваш Имперский Стратег имеет в виду, что разгромлены силы Брукала и Боуррика… Армии Запада. — Отчаянно пытаясь обуздать гнев, который мог сулить лишь опасность для его жизни, Кевин не скрыл от мастера свою боль. — Моему родному дому грозит опасность, и теперь для войск Цурануани открыта прямая дорога к Занну!
Аракаси первым отвел взгляд, и Кевин вспомнил: до того как мастер тайного знания присягнул на верность Акоме, он потерял, и дом, и хозяина по вине Минванаби. Потом Мара украдкой вложила в руку Кевина свою руку. В их беглом рукопожатии были и понимание, и поддержка, но все еще разрывалась на части душа Кевина, ставшая ареной битвы между преданностью, любовью и отвращением к собственному бессилию что-то предпринять. Судьба оторвала его от семьи и забросила в далекий мир. Он избрал для себя жизнь и любовь, а не жалкое существование пленника; но цена этого выбора только сейчас становилась очевидной. Кто же он — Кевин из Занна или Кевин из Акомы?
Стоя перед императорской ложей, Альмеко снова воздел руки. Когда шум улегся, он выкрикнул:
— К вящей славе Цурануани и в знак нашей преданности Свету Небес, мы посвящаем эти игры чествованию императора!
Снова раздался оглушительный рев толпы, от которого становилось больно и ушам и сердцу. Каким-то образом Кевину удалось все это вытерпеть. Хотя Люджан с Аракаси и смотрели сквозь пальцы на нарушение правил приличия, любые цуранские воины, охраняющие соседние ложи, могли без промедления прикончить мидкемийца, а уж потом разбираться, правильно ли они поступили, заподозрив его в дерзости по отношению к властительнице столь высокого ранга, как Мара.
В каком-то оцепенении Кевин наблюдал, как открылись двери в дальнем конце арены.
Ковыляя на нетвердых ногах, на залитый светом песок вышли около сотни мужчин в набедренных повязках. Возраст у них был самый разный, и отнюдь не каждый из них мог похвалиться крепким здоровьем. У всех были щиты и мечи, но опытному взгляду сразу становилось ясно, что для некоторых управляться с оружием — дело привычное; однако таких насчитывалось немного. Остальные выглядели растерянными и не вполне понимали, что им делать с мечами, которые они держали в руках.
— Эти в бойцы не годятся, — саркастически заметил Кевин. Вопреки самым лучшим своим намерениям, он не смог удержаться от колкости.
Аракаси объяснил:
— Это благотворительное представление. Все они приговорены к смерти. Они будут сражаться, и того единственного, кто в конце концов останется в живых, отпустят на свободу.
Протрубили трубы, и началась резня. Когда Кевин — еще до пленения — воевал в отряде своего отца, он много раз видел, как убивают людей в бою. Но действо, которое разворачивалось здесь, не было ни сражением, ни даже дикарским состязанием Между заведомо неравными противниками. Для того, что происходило на песчаной арене в Кентосани, существовало только одно название: бойня. Горстка хорошо тренированных молодчиков вела себя на поле точь-в-точь как коты среди мышей в амбаре, без разбора убивая всех, кто попадется на пути. Наконец на поле остался с десяток таких искусников. Когда они начали сражаться между собой, это уже больше походило на поединки равных.
Кевину тошно было смотреть на арену, и он перевел взгляд на зрителей, но это не принесло облегчения. Создавалось впечатление, что цурани наслаждаются не спортом, а видом крови. Они получали массу удовольствия от зрелища каждой мучительной агонии, да еще занимались сравнением подробностей — как именно умирал очередной смертник. Заключались пари по самым разным поводам: как долго будут продолжаться конвульсии человека со вспоротым животом и сколько раз он успеет вскрикнуть, перед тем как испустит дух. Никого не интересовало искусство той горстки бойцов, которые еще держались на ногах.
Кевин чувствовал, что сейчас его вывернет наизнанку, и лишь усилием воли сохранял контроль над собой, пока мерзкая забава не подошла к концу. Человек с мечом и кинжалом нанес противнику завершающий удар ниже щита. Хваленый цуранский император безучастно наблюдал за событиями на арене, а Имперский Стратег переговаривался с одним из своих советников, как будто кровавая резня была повседневным явлением.
Ярость, вспыхнувшая в сердце Кевина из-за этого бессмысленного надругательства над человеческой жизнью, заставила его взглянуть в сторону ложи магов. Он хотел понять, каким образом Всемогущий, некогда бывший жителем Королевства, может мириться с такими зверствами. Даже издалека было видно, что Миламбер стоит, словно окаменев; но тут его толстый сосед прервал беседу с окружающими и, как могло показаться, воззрился на ложу Акомы.
