– Нет. Просто хотел узнать, все ли демоны-орхидеи такие красивые, – Сун Цзиюй усмехнулся, убрал руку.
– Я не знаю. Никогда не видел других, – Хэ Лань не сводил с него глаз, даже не моргал. – Мне было одиноко на болоте, и я ушел. Захотел снова почувствовать себя человеком. Ведь я был им однажды.
Что-то вертелось на краю сознания, что-то такое было в словах Хэ Ланя, в его тоне… Но Сун Цзиюй никак не мог поймать ощущение и облечь его в мысль.
Хэ Лань же словно высматривал что-то в его лице.
– Вам тоже одиноко, – вдруг прошептал он. – И вы тоже хотите почувствовать себя человеком.
– Я и не переставал им быть, – Сун Цзиюй покачал головой. – Куда труднее мне ощутить себя призраком. Но все же ты прав, теперь я отделен от прошлой жизни, от дел, от родных. Это… не так-то просто. Особенно когда и здесь… – он поморщился, – не находишь себе места.
– Отделенный от родных, не имеющий места… – проговорил Хэ Лань дрогнувшим голосом. Его глаза увлажнились, он моргнул и через силу улыбнулся. – Вы не знаете, чем заняться в поместье?
Сун Цзиюй непонимающе нахмурился. Неужто вид у него настолько жалкий, что Хэ Лань не может сдержать слез?
– Почему ты так тревожишься обо мне, Лань-эр?
Хэ Лань опустил голову.
– Вы думаете, что больше… не дороги мне?
– Я не знаю, что думать, – честно ответил Сун Цзиюй. – Обьясни мне.
– Я тоже не знаю, – Хэ Лань не шевельнулся. – Раньше, стоило мне утолить голод, как я переставал даже замечать человека, которого прежде так желал. Но с вами все иначе. Вы даже… до сих пор кажетесь мне красивым.
– Ты не одинок, на меня в лесу накинулись, словно я свиной окорок, – фыркнул Сун Цзиюй.
Хэ Лань тоже усмехнулся, но невесело, из вежливости.
– Я не такой, как они, я никогда не желал вам вреда. – Он помолчал немного. – Но я хочу… нет, я сам не знаю, чего хочу. Того, что не случилось. Того, что невозможно. Раз вы человек, может быть, вы знаете, что это?
– Я не уверен даже в своих чувствах, – поразмыслив, ответил Сун Цзиюй. – Что испытывают цветы, я не могу и представить. Мне все еще хочется коснуться тебя, но…
Он вдруг понял, что каждый раз это Хэ Лань настаивал на большем, не давая ему возможности подумать. Каждый раз он делал первый шаг, будто угадывая желания своего господина, а на самом деле…
Он протянул руку, погладил Хэ Ланя по гладкой прохладной, словно цветочный лепесток, щеке.
– …но сильнее мне хочется узнать, отчего ты грустишь.
Пожалуй, раньше он такого не чувствовал. Никогда он не испытывал подобной нежности к Лун-гэ. Если тот и печалился, то в одиночестве, не обременяя никого, никогда не показывал слабость. Может, попроси он о помощи…
Хэ Лань накрыл руку Сун Цзиюя своей.
– Я грущу от того, что не могу изменить ни своего прошлого, ни своей сути. Я тварь, противная Небу и людям, так почему же я не могу перестать тревожиться о вас, хотеть вашего внимания, мечтать о вашей доброте? Перестать…
Он умолк, но Сун Цзиюй без труда продолжил его фразу в уме. Сколько раз он спрашивал себя о том же по дороге в Чжунчэн? Как перестать…
– Не нужно переставать, – сказал он вдруг, неожиданно для себя. – Ты дорог мне, я хочу называть тебя братом. Братья искренне любят друг друга, и страсти в этой любви нет.
– Нет страсти? – с сомнением переспросил Хэ Лань. – Разве такое между людьми возможно?
– Друзей и братьев любят иначе, чем любовников. Ты разве не знал?
Хэ Лань неуверенно фыркнул.
– Я думал, что это ложь. Чего только люди не делают за закрытыми дверями!
Сун Цзиюй только вздохнул. Демон, играющий на человеческих страстях, замечает лишь самое низменное и дурное – это в порядке вещей. И все же – как печально.
– Я, пожалуй, люблю Жу Юя, своего слугу. Он всегда ворчит… ворчал на меня, но я знаю, что это оттого, что я вырос на его глазах и он обо мне заботится. Его собственный сын умер еще ребенком, и он всю заботу, что ему предназначалась, отдал мне. Я люблю Лань Сы, он мне как второй отец. Я всегда хотел быть похожим на него – таким же сильным, гордым, стойким. Впрочем… какой ученик не любит своего учителя, даже если тот строг? Когда мы взрослеем…
Хэ Лань вдруг отвел его руку, встал. Его лицо словно превратилось в бледную фарфоровую маску, взгляд потерял всякое выражение.
– Я не могу быть вашим названым братом, господин Сун, – сказал он ровным, безжизненным тоном. – Мы связаны иначе, и вовсе не любовью. Нет смысла убеждать себя, что это не так. Вы тоже… не будьте сентиментальны, не говорите о любви с нечистой силой. Ведь я…
Он хотел сказать что-то еще, но тишину вдруг прорезал душераздирающий рев, затем визг…
Словно глупые большие кошки снова что-то не поделили.
Сун Цзиюй, подхватив меч, выскочил во двор.
Два тигра стояли друг против друга на поросших мхом плитах. Сперва Сун Цзиюй не понял, который из них лао Ху, но, приглядевшись, заметил, что одна из кошек, припавшая к земле, утробно рычащая, меньше другой. Значит – чужая. Вот она снова рявкнула, и жасминовые кусты вокруг, усыпанные всполохами рыжих хвостов и пирамидками черных ушей, затряслись.
