В его ладони сверкнула золотая монета, чаруя Эсменет своим блеском. Он подержал монету над ней и выпустил ее из пальцев. Монета плюхнулась в липкую лужицу на ее животе. Эсменет взглянула и ахнула в ужасе.
Его семя было черным.
– Цыц! – сказал он, собирая свои одежды. – Никому ни слова об этом. Поняла, шлюха?
– Поняла, – выдавила она, и из глаз у нее хлынули слезы. «Что же я наделала?»
Она уставилась на монету с профилем императора, далекую и золотую на фоне пушистых волос в паху и изгибов голого живота. Ее белая кожа была перемазана блестящей смолистой жидкостью. К горлу подступила тошнота. В комнате стало светлее. «Он отворяет ставни…» Но когда Эсменет подняла глаза, незнакомец исчез. Она услышала только сухое хлопанье крыльев, удаляющееся в сторону восхода.
Прохладный утренний воздух хлынул в комнату, смыл вонь нечеловеческого спаривания. «Но от него же пахло миррой!»
Эсменет скатилась на пол, и ее вырвало.
Ей далеко не сразу удалось заставить себя вымыться, одеться и выйти на улицу. Выбравшись из дома, Эсменет поняла, что лучше вообще туда не возвращаться. Она терпеливо сносила толчки и близость немытых тел – веселый квартал примыкал к многолюдному Экозийскому рынку. Неизвестно отчего, но она сейчас с необычайной остротой воспринимала все картины и звуки родного города: звон молоточков медников; крики одноглазого шарлатана, расхваливающего свои серные снадобья; назойливого безногого попрошайку; мясника, раскладывающего мясо по сортам; хриплые крики погонщиков мулов, которые нещадно лупили своих животных, пока те не разражались ревом. Вечный шум. И водоворот запахов: камень, раскаленный на солнце, благовония, жареное мясо, помои, дерьмо – и дым, непременный запах дыма.
Рынок кипел утренней бодростью, а Эсменет брела через толпу усталой тенью. Тело ныло, все насквозь, и идти было больно. Эсменет крепко сжимала в кулаке золотую монету, время от времени меняя руки, чтобы обтереть потные ладони об одежду. Она глазела на все подряд: на треснувшую амфору, истекающую маслом на циновку торговца; на молодых рабынь-галеоток, пробирающихся сквозь толпу с опущенными глазами, с корзинами зерна на головах; на тощего пса, бдительно глядящего куда-то вдаль сквозь ножницы шагающих мимо ног; на вздымающийся в отдалении смутный силуэт Юнриюмы. Эсменет смотрела и думала: «Сумна…»
Она любила свой город, но отсюда надо было бежать.
Ахкеймион говорил, что такое может случиться, что если Инрау на самом деле убили, то к ней могут прийти люди, которые будут его искать.
– Если такое произойдет, Эсми, делай что угодно, только не задавай вопросов. Тебе о них ничего знать не надо, поняла? Меньше знаешь – дольше проживешь. Будь уступчивой. Будь шлюхой. Торгуйся, как и положено шлюхе. И главное, Эсми, ты должна меня продать. Ты должна рассказать им все, что знаешь. И говори только правду: по всей вероятности, большую ее часть они уже и так знают. Сделаешь все, как я говорю, – останешься жива.
– Но почему?!
– Потому, Эсми, что шпионы больше всего на свете ценят слабые и продажные души. Они пощадят тебя на случай, если ты вдруг еще пригодишься. Не показывай своей силы – и останешься жива.
– А как же ты, Акка? Что, если они узнают что-нибудь, чем они смогут воспользоваться, чтобы причинить тебе зло?
– Я – адепт, Эсми, – ответил он. – Адепт Завета.
И наконец сквозь стену движущегося народа Эсменет увидела девчушку, стоящую босиком в пыли, озаренную солнцем. Она всегда тут стоит. Девчушка смотрела на подходящую Эсменет большими карими глазами. Эсменет улыбнулась ей, но та явно побоялась улыбнуться в ответ. Только плотнее прижала свою палку к груди, обтянутой изношенной туникой.
«Я осталась жива, Акка. Жива и не жива».
Эсменет остановилась перед девочкой и удивила малышку, вручив ей целый золотой талант.
– Вот, держи, – сказала она, вложив монету в крохотную ладошку.
«Она так похожа на мою дочку!»
Ахкеймион ехал один, верхом на муле, спускаясь в долину Судика. Он выбрал этот путь на юг, из Сумны в Момемн, повинуясь случайной прихоти – или, по крайней мере, так он думал. Он старался избегать плодородных, густо заселенных земель ближе к морскому побережью. А в Судике уже давным-давно никто не жил, кроме пастухов да их отар. То был край заброшенных руин.
День выдался ясный и на удивление теплый. Нансурия не была засушливой страной, но выглядела именно так: ее обитатели теснились вдоль рек и морских побережий, оставляя незаселенными огромные пространства, которые если и были негостеприимны, то разве что из-за угрозы скюльвендских набегов.
