– Нет. Я – твой конец. Я перережу все твое семя у тебя на глазах. Я разрублю твою тушу и скормлю ее псам. А кости твои истолку в пыль и пущу эту пыль по ветру. Я стану убивать всех, кто осмелится произнести твое имя или имя твоих отцов, пока слово «Юрсалка» не сделается таким же бессмысленным, как младенческий лепет. Я сотру тебя с лица земли, истреблю всякий твой след! Путь твоей жизни достиг меня, и дальше он не пойдет. Я – твой конец, твоя гибель и забвение!
Но тут тьму затопил шум и свет факелов. Его крики услышали! Юрсалка увидел босые и обутые ноги, топчущиеся по грязи, услышал брань, проклятия и стоны. Он видел, как его младший брат, выскочивший из якша голым по пояс, закружился и рухнул в грязь, как последний из его оставшихся в живых двоюродных братьев упал на колени, а потом, точно пьяный, свалился в лужу.
– Я ваш вождь! – ревел Найюр. – Либо сражайтесь со мной, либо смотрите на мой справедливый суд и расправу! Так или иначе, расправы не миновать!
Юрсалка, не испытывавший почему-то ни боли, ни страха, перекатил голову набок, оторвал лицо от глины и увидел, что вокруг собирается все больше и больше утемотов. Факелы мигали и шипели под дождем, их оранжевый свет временами бледнел во вспышках молний. Он увидел, как одна из его жен, голая, в одной только медвежьей шкуре, которую подарил ей его отец, с ужасом, не отрываясь, смотрит на то место, где он лежит. Потом с отсутствующим лицом побрела к нему. Найюр ударил ее – сильно, как бьют мужчину. Она вывалилась из шкуры и упала, недвижная и нагая, к ногам своего вождя. Она казалась мертвой.
– Этот человек, – прогремел Найюр, – предал своих родичей на поле битвы!
Юрсалке удалось выкрикнуть:
– Чтобы освободить нас! Чтобы избавить утемотов от твоего ига, извращенец!
– Вы слышали, он сам признался! Он должен быть предан смерти, сам он и все его домочадцы!
– Нет… – прохрипел Юрсалка, но немота вновь брала свое. Где же тут справедливость? Да, он предал своего вождя – но ради чести. А Найюр предал своего вождя, своего отца, ради любви другого мужчины! Ради чужеземца, который умел говорить убийственные слова! Где же тут справедливость?
Найюр раскинул руки, словно хотел схватить грозовые тучи.
– Я – Найюр урс Скиоата, укротитель коней и мужей, вождь утемотов, и я вернулся из мертвых! Кто посмеет оспаривать мое решение?
Дождь продолжал падать вниз, завиваясь спиралями. Все смотрели с ужасом, но никто не решался перечить безумцу. Потом женщина, полукровка, наполовину норсирайка, которую Найюр взял в жены, вырвалась из толпы и бросилась ему на шею, неудержимо рыдая. Она колотила его по груди слабыми кулачками и стенала что-то невнятное. Найюр на миг прижал ее к себе, потом сурово отстранил.
– Это я, Анисси, – сказал он с постыдной нежностью. – Я жив и здоров.
Потом обернулся от нее к Юрсалке. При свете факелов он казался демоном, при свете молний – призраком.
Жены и дети Юрсалки собрались вокруг своего мужа и отца, стеная и завывая. Юрсалка чувствовал под своей головой мягкие колени, чувствовал, как теплые ладони гладят его лицо и грудь. Но сам он не мог оторвать глаз от хищной фигуры своего вождя. Он смотрел, как Найюр схватил за волосы его младшую дочь и оборвал ее визг острым железом. На какой-то ужасный миг она оставалась насаженной на его клинок, и Найюр стряхнул ее, точно куклу, пронзенную вертелом. Жены Юрсалки завопили и съежились. Возвышаясь над ними, вождь утемотов рубил и колол, пока все они не распростерлись в грязи. Только Омири, хромая дочка Ксуннурита, которую Юрсалка взял в жены прошлой весной, осталась в живых. Она плакала и цеплялась за мужа. Найюр схватил ее свободной рукой и поднял за шкирку. Ее рот шевелился в беззвучном крике, точно у рыбы.
– Это и есть ублюдочное отродье Ксуннурита? – рявкнул Найюр.
– Да… – прохрипел Юрсалка.
Найюр отшвырнул ее в грязь, точно тряпку.
– Пусть останется в живых и полюбуется на наши забавы. А потом она заплатит за грехи своего отца!
Окруженный своими мертвыми и умирающими родичами, Юрсалка смотрел, как Найюр наматывает его кишки на руки, покрытые шрамами. Он мельком увидел равнодушные глаза соплеменников и понял, что те ничего не сделают.
Не потому, что боятся своего сумасшедшего вождя, а потому, что таков обычай.
