— Разумеется, подожду, — сказал, помолчав, контролер по финансовым делам. — Разумеется! Но почему вы храните деньги у себя дома? Согласно существующей инструкции, им полагается лежать вот в этом шкафу.
Грабингер взглянул на него с удивлением.
— Вы прекрасно знаете почему. Я побоялся оставить деньги здесь на время моего отсутствия, а бухгалтерия была уже закрыта. Вы знаете сами. За деньги отвечаю я.
Он что-то пометил в записной книжке.
— Стоит только не записать, и непременно забудешь… — сказал он со вздохом. — Надо же было вам явиться в первый же день…
— Да уж как случится — вот именно, как случится. Но дело не в этом. Вот видите ли, коллега, могло бы возникнуть подозрение…
— Только, пожалуйста, без подозрений, — перебил Грабингер.
— Ну, разумеется, — поспешил его успокоить контролер, — я говорю — могло бы. Прощайте, до завтра. У меня куча всяких дел.
Он схватил свою папку со стола и поспешно вышел.
Прошел день, другой. Рогатый не приходил. Грабингером овладело странное чувство. С одной стороны, он был рад, что его избавили от ревизии. Очевидно, ему доверяют. Но он смутно чувствовал, что над ним нависла какая-то беда.
Он давно уже привез ящик с деньгами, водворил его на законное место и позвонил контролеру по финансовым делам. Но там никто не ответил. Мало-помалу Грабингер забыл об этом деле. Он был просто завален работой. Надо было готовить доклад для конференции по вопросам культуры. Уполномоченный, ведавший этими вопросами, к сожалению, заболел. Кроме того, Грабингеру часто приходилось работать в сверхурочное время. Многие читатели могли пользоваться библиотекой только после окончания рабочего дня, и Грабингер охотно оставался в библиотеке до вечера.
Неправильный образ жизни очень обострил его желудочное заболевание. Грабингер совсем расхворался. Ему пришлось взять на несколько дней отпуск. Правда, на завтра он все же притащился в библиотеку, чтобы закончить самые неотложные дела. Но ему стало еще хуже, и он слег окончательно. Его терзала такая адская боль, словно его резали ножами.
В этот самый день жена подала ему письмо из магистрата. Грабингер спокойно распечатал его, и вдруг кровь ударила ему в голову. Он покраснел, потом побледнел и упал на подушки.
Ветер слегка шевелил занавесками на окне, письмо лежало на полу.
Что им от него надо? Ведь он знает сотрудников магистрата всех наперечет. И они его знают. Не может быть, чтобы они, да еще единогласно, предъявили ему обвинение в растрате казенных денег! Ему, Клаусу Грабингеру, городскому библиотекарю! Но именно это и было написано в письме, которое только что подала ничего не подозревающая жена. Вот здесь, здесь написано, что его обвиняют в растрате трехсот восьми марок.
Грабингер сразу почувствовал себя здоровым. Ведь это положительно смешно. Ну, хорошо же! Он будет защищаться, и защищаться немедленно!
Он поднял письмо с пола и начал его перечитывать. Нет, подумать только, в официальном документе даже не указывается, на основании какой статьи предъявлено обвинение. Не указан и срок для подачи протеста в письменном виде.
Представление Грабингера о законах было самым туманным. Поэтому он аккуратно сложил письмо, передал его жене, и та бросилась к своему брату. Вскоре она вернулась, сияя от радости.
— Постановление не имеет силы. В нем отсутствует ссылка на статью, — воскликнула она. — Понимаешь, оно ровно ничего не означает.
— То есть как это не означает? — переспросил Грабингер. — Документ подписан самим начальником магистрата. Ну, хорошо! Уже я им отвечу!
И он с большим удовольствием принялся составлять свой ответ. Раз каша заварилась — что ж, по крайней мере он сможет излить наконец, что накипело у него на душе. Он скажет им и о служебных интригах и о волоките с квартирой. Теперь уж он выложит все!
Грабингер всегда действовал импульсивно. Поэтому, не теряя времени, он сел за машинку и отстучал протест, излив в нем все свои претензии. Этот протест написан человеком, стучал Грабингер, который, правда, никогда не знал роскоши, однако всегда умел прокормить себя и свою семью. Если речь идет об интеллектуальном богатстве, то он имеет полное право причислить себя к негласным богачам. Что же касается трехсот восьми марок, то о них Грабингер упомянул только так, вскользь, между прочим. Это обстоятельство он считал совершенным пустяком…
Грабингер писал и писал, и вдруг почувствовал ужасную слабость. Голова у него закружилась, губы побелели. Ему пришлось немедленно лечь и отложить все дела на завтра. Но и на другой день врач запретил ему заниматься чем бы то ни было и ушел, предписав постельный режим и диету. Да, по правде говоря, Грабингер и сам чувствовал себя совсем больным.
Прошло несколько дней, пока он снова собрался с силами и смог приняться за свой протест.
Наконец все было написано, черным по белому, именно так, как ему хотелось. Захватив с собой несколько книг, он направился в магистрат.
Здесь он, во-первых, отнес заявление, а во-вторых, позвонил контролеру по финансовым делам, но контролера не оказалось на месте. Только секретарша, юная Нелли, пропищала что-то в трубку.
