И вдруг она вспомнила про аккордеон. Сколько раз он выручал ее, когда надо было расшевелить скучных гостей. Что ж, теперь ему снова придется прийти на выручку, на этот раз ее детям. Она достала аккордеон и проверила басы. Они были в полном порядке. Прекрасно! Она продаст аккордеон, только потихоньку, чтобы дети не заметили. А потом, при случае, купит им новый. Уж аккордеон-то, наверно, не запрещено заменить. И, успокоенная, она спрятала аккордеон в футляр — как раз в ту минуту, когда вернулся Мартин.
Глаза Мартина лихорадочно блестели. Беззвучно шевеля губами, он молча сел к столу и запустил левую руку в левый карман пиджака, а правую — в правый. Наконец он вытащил пачку каких-то квитанций, торопливо перелистал их, вынул одну бумажонку и снова засунул пачку в карман. Потом, все еще молча, он склонился над бумажкой и начал вписывать мелкие цифры в маленькие квадратики.
Вдруг он вскочил, отыскал старый номер газеты, снова швырнул ее, пересчитал мелочь, лежавшую в кармане, покачал головой и снова опустился на стул… Ноль — один, один — ноль, один — два, ноль… Он вздрогнул, словно в испуге.
Люциана схватила его за плечи.
— Что ты тут делаешь?
Мартин засмеялся.
— Знаешь, у меня есть одна марка. А меня просто воротит от денег. Нечего ей делать в кармане. Ну-ка, убирайся отсюда!
Он швырнул марку на стол, подхватил ее, потом аккуратно сложил бумажонку и побежал в тотализатор.
Утром дети начали жаловаться на голод. Мартин и Люциана вышли из дому. Они шли по улицам, тесно прижавшись друг к другу. Оба молчали. Слышался звон праздничных колоколов. Мощные удары сотрясали воздух. Мартин и Люциана, словно серые тени, брели все дальше и дальше. Наконец они исчезли под сводами высокого собора. Над ними гремели колокола. Но и предки оказались бессильны помочь им. Уничтоженные войной, они лежали в своих жалких гробах. Холодом веяло от их могил. Бим-бам-сжальтесь, бим-бам-сжальтесь! Колокола гремели под высокими сводами.
Неужели у них в хозяйстве действительно нет ничего лишнего? Люциана сомневалась в этом. Нищенка, продававшая лубочные картинки, которая всегда стояла возле церковной ограды, крадучись, прошла по каменным плитам и скрылась за колонной. Сквозь узкое окно на хорах падал луч света. «Слава господу, господу богу нашему, утешителю всех скорбящих!» Разумеется, она расстанется с аккордеоном. Луч света подымался до самого купола. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». А может, похлопотать, чтобы Мартину повысили пенсию? Ведь он инвалид войны. «Господу богу нашему, аминь!»
Из магистрата не было никаких вестей. Зато на другой день пришло письмо из Управления надзора.
Мартин Брунер приложил это послание ко всем прочим и, твердо веря в справедливость, стал ждать результата своей апелляции. Тем не менее, завидя сослуживцев, он делал крюк, чтобы не говорить о своих делах. В конце концов он стал не то чтобы бояться, но избегать коллег. Пропасть между ними становилась все больше. Они изо дня в день с величайшей добросовестностью выполняли свои служебные обязанности. Они не подавали ни малейшего повода для нареканий. Они умели приобретать все новых и новых друзей. Он же, напротив, несмотря на все усилия выполнить как можно лучше свой долг, потерпел полное крушение.
Однажды у входной двери прозвенел звонок и тотчас раздался неистовый стук. Мартин вздрогнул. Люциана на цыпочках вбежала в комнату.
— Ты слышишь? Кто бы это мог быть?
— Не знаю. Уж не из магистрата ли? Как ты думаешь?
— Возможно. Меня нет дома.
— И меня тоже.
— А если они поняли, что мы дома?
— Все равно, нас нет!
— Если бы только знать, что им нужно?
— Хуже все равно уже быть не может.
— Так чего же мы боимся?
— Сама не знаю. Впрочем, мы вовсе не боимся. Просто не хотим никого видеть.
Стук становился все неистовей. Наглость какая! Они же видят, что дома никого нет. Мартин встал, застегнул пиджак и сделал несколько шагов к двери.
— Ты идешь отворять? — спросила Люциана.
Сердце колотилось у нее так, что, казалось, хотело выпрыгнуть из груди.
— Может быть, мы совершили какое-нибудь новое преступление?
— Глупости!
Наконец он решительно подошел к двери и отворил.
