— Я тут много кой-чего готовлю! — и незнакомец сделал жест, словно пряча что-то в карман. — Но сначала я хотел справиться у вас, сколько мне полагается? Самый меньший срок? — Он подбоченился. — Зима уже у дверей. Тут рад любому пристанищу. Летом тоже не сахар, но все-таки лучше. Вот я и решил! Желаю лечиться непременно в хороших условиях. Так, чтобы пансион был приличным. Понимаете? Иначе дело не пойдет. Скажите, Старая Шляпа еще сидит? Он играл на скрипке в воровском оркестре. Ти-ли, ли-ли! Уж его-то смычок не спутаешь ни с каким другим. Чудесный парень, просто помешан на музыке. Поэтому всегда и возвращается в тюрьму. Его хотели назначить главным дирижером, ведь он, так сказать, участвовал в организации оркестра. Жаль, если он сейчас в отпуску, то есть на свободе, и я не застану его. Так как же, господин надзиратель, могу я надеяться?
Он щелкнул, словно подгоняя ленивую лошадь.
— Не горячитесь так, дружище, — сказал спокойным голосом чиновник. — Против вас еще нет никаких обвинений. Да и вообще советую вам вести себя посмирней, вот как другие. Не нарушайте общественный порядок, не попирайте его. Вы поняли меня?
— Еще бы! Господа, разумеется, не спрашивают: а на что же жить нашему брату? Они придумали свой порядок и считают, что в мире все обстоит как нельзя лучше. А я говорю вам, дерьмо вы устроили, и все тут! Скажите, что может купить простой человек, если кило тухлятины стоит две марки семьдесят пять пфеннигов? Вот попробуйте-ка поработать, да при этом разжиреть, как вот этот… — Он показал на дверь, за которой сидел Отто Гроскопф.
— Успокойтесь же наконец! — перебил его Брунер. — Я вполне понимаю ваше настроение. Но все-таки, я бы советовал вам поискать работу. Кто ищет, тот находит. Вы семейный?
— Нет, моя семья смылась, — он поднял указательный палец и коротко свистнул. — А с работой тоже не так-то просто. Я не молод. Кому я нужен? Все говорят — слишком стар.
Брунер слушал его серьезно.
— Вам следовало прийти раньше. Может быть, я сумел бы вам помочь.
— Хе-хе-хе! Вы — и помочь! Нет, уж как-нибудь сами подохнем!
— Потише, пожалуйста! — оборвал его Брунер. — Вы находитесь в общественном учреждении, и оно пользуется доброй славой. Как представитель этого учреждения, я вынужден просить вас…
— Ага! Убраться? Понимаю. Нет, не уйду, покуда не узнаю, что меня ожидает. Сколько времени я буду находиться на излечении, если к примеру…
— Перестаньте молоть чепуху и поразмыслите как следует…
— Я и так слишком много размышляю! От таких мыслей рехнуться можно.
— Разве вы не видите, что я занят? Я решительно вынужден вас просить и надеюсь, что вы образумитесь… Всего доброго…
Брунер осторожно оттеснил непрошеного посетителя к двери. Тот не сопротивлялся и, спотыкаясь, медленно побрел прочь.
— Приходите поцеловать меня… — крикнул скандалист, обернувшись, — когда я буду в пансионе, — пробурчал он тише.
Срок пересмотра дела все еще не был установлен. Мартин Брунер опять ходил на службу. Ему даже платили жалованье. И его даже хватало на текущие расходы. Но долги становились все мучительнее. Они давили, словно тугой ремень. И будни, привычные, как старый халат, тянулись и тянулись, механически сменяя друг друга.
— Кредиторы!
При каждом стуке в дверь Люциана вздрагивала и забивалась куда-нибудь в угол. А сегодня, как нарочно, и звонили и стучали несколько раз.
— Почему вы не даете мне покоя? Все!.. За что вы меня преследуете? Что я вам сделала? Не хочу открывать, не хочу, не могу! Оставайтесь на улице, вас я не звала. Я хочу покоя. Я хочу жить, хочу, как и вы.
Она отворила дверь в кладовку и закрыла лицо руками.
Потом отняла ладони и посмотрела на чистые полки. На самой верхней стояла коробка из-под обуви. Люциана вспомнила о родителях. В их последнем письме звучала горечь. Конечно, надо было тут же собрать посылку и отнести ее на почту. А она все чего-то ждала, хотя для этого нет ни малейших оснований. Впрочем, может быть все-таки есть? Должны же они наконец получить деньги! Мартин много раз подавал заявления, требуя, чтобы ему выплатили жалованье за прошлые месяцы. Когда-нибудь должны поступить эти деньги, которые он честно заработал и которые ему причитаются. Когда-нибудь должны его заявления дойти наконец до высоких инстанций!
Она сняла коробку и поставила ее на кухонный стол. В эту секунду резко прозвучал звонок. Зачем же так нажимать на кнопку? У нее снова началось сердцебиение. Но она пошла отворить.
В дверях стоял человек в судейской форме. Он дал ей расписаться и вручил пакет. Посыльный был так преисполнен сознания своего служебного долга, что даже не взглянул на нее. Для Люцианы это было облегчением. Не нужно защищаться от любопытных расспросов и взглядов. Посыльный не обратил на нее решительно никакого внимания. Казалось, он выполняет незначительнейшие формальности, находясь перед невидимкой.
Люциана бесшумно закрыла дверь за посыльным. Ей не хотелось, чтобы соседи знали о ее судебных делах. А может быть, она старалась не шуметь, чтобы самой забыть о своем существовании.
Оставшись одна, Люциана торопливо разорвала конверт.
