Пег совершенно недвусмысленно давала всем понять, что людей не любит, а лишь терпит, и то, если они ведут себя ровно так, как ей нравится. Попробуй только слишком многого от нее захотеть, заставь ее поработать дольше положенного, и неприятностей не оберешься. Поди оседлай ее или пусти в ход хлыст или кнут, позволь себе какую-нибудь вольность, и она тебя живо научит, кто здесь главный. Попробуй почистить ее, когда она не хочет, чтобы ее чистили, займись ее копытами в тот момент, когда она не настроена это терпеть, и мало никому не покажется. Она вполне способна была цапнуть зубами кого угодно, хоть молодого, хоть старого, а то и лягнуть исподтишка. Все островитяне прекрасно знали, что с Пег шутки плохи.
При этом она, как правило, благосклонно относилась к детям, особенно если те приносили ей морковку. При помощи морковки даже младенец мог заманить ее на работу и управлять ею. Ей не приходилось говорить ни куда идти, ни где остановиться. Но любая попытка усесться на нее верхом и поехать на ней домой после трудового дня заканчивалась крайне плачевно – хоть для ребенка, хоть для взрослого.
Верхом на Пег не ездил никто. На спор пытались многие, но кончалось это всегда скверно, чаще всего слезами. Никому и никогда не удавалось оседлать Пег и удержаться на ее крупе, но теперь весь остров знал, что Люси это удалось. Это было что-то неслыханное. Люси Потеряшка провела верхом на Пег несколько часов, бо́льшую часть дня – дня, который, надо думать, изменил Пег до неузнаваемости.
После той самой первой, теперь ставшей легендарной, поездки в тумане с Люси, Пег то и дело видели спешащей в сторону фермы Вероника, где она смирно стояла в огороде перед дверью, а иной раз даже пыталась заглянуть в окно в ожидании, когда выйдет Люси и они поедут кататься. Теперь почти каждое утро Люси верхом на Пег видели то там, то сям, и обе они при этом явно получали удовольствие. И теперь, когда кто-нибудь хотел запрячь Пег и приставить к работе, найти кобылку, поймать и взнуздать стало задачей не из легких.
Лошадь била копытом, фыркала и трясла косматой гривой, не оставляя ни у кого ни малейших сомнений в том, что она сейчас предпочла бы находиться в ином обществе. И все отлично знали в каком. И едва работа – пахота или боронение, скирдование или унавоживание земли – была закончена, едва с нее успевали снять упряжь, как она рысцой спешила прочь, в сторону фермы Вероника, на поиски Люси. Более того, никто и никогда прежде не видел, чтобы Пег скакала рысцой. Теперь же, с Люси, она только это и делала. Они рысью носились по берегу Камышовой бухты, а однажды она даже перешла на галоп. Пег скакала рысью и галопом – ну и ну!
Когда несколько недель спустя доктор Кроу приехал на Брайер, он обнаружил, что лошадь почти полностью вытеснила из сердца Люси и граммофон, и пластинки. Впрочем, такой поворот событий ничуть его не расстроил.
