Компьютер тут же услужливо подсказал, что, вероятнее всего, рассеянные над Первичным Океаном вещества, каким-то образом помешали химическим веществам соединиться в нужной последовательности и безвозвратно оборвали хрупкую цепочку перехода от неживого к живому. После этого компьютер потребовал новых распоряжений, но Эв молчал, тупо глядя на быстро приближающуюся береговую линию. Затем неожиданно для самого себя изо всей силы рванулся, как будто что-то толкнуло его изнутри. Кресло мягко, но настойчиво придержало его, и тогда Эв обеими руками ухватился за шлем и сорвал его вместе со всеми контактами, клочьями волос и кусками кожи. Сразу несколько игл, словно жалящие змеи, метнулись в него, но разлетелись вдребезги под ударами шлема. Эв встал, обрывая десятки соединительных кабелей и круша все, до чего только мог дотянуться.
Потерявший управление бомбардировщик тяжело плюхнулся на мелководье и, взрывая песок, по инерции выполз на берег. Пилотская кабина, как лифт, пошла по горизонтальному тоннелю к левому борту и остановилась, когда ее прозрачная стена оказалась на одном уровне с обшивкой. Внизу шумели волны, разбиваясь о матово-черный, покатый борт бомбардировщика. Боль пробудила Эва, вернув ему сознание. Он вытер кровь со лба, глянул на расстилавшийся кругом безжизненный мир и осознал, наконец, что отныне и на веки вечные он единственный человек на Земле.
Только что он убил четыре миллиарда людей, которые жили в одно время с ним, миллиарды, которые жили до него, и триллионы, которые еще не родились. Царь Ирод, Тамерлан, инквизиция, конкистадоры, Гитлер не истребил столько жизней, сколько он. Самый страшный преступник не сумел бы сделать то, что сумел он: умертвить всех младенцев, растоптать всех матерей, отнять пищу у всех стариков. На бесчисленных кострах, разведенных им, сгорели не только Бруно и Жанна, сгорел дикарь, смастеривший первое колесо, сгорел финикиец, создавший алфавитную письменность, сгорели Гомер, Шекспир, Дарвин, Эйнштейн. Сгорели, погибли, распались, не родились. Никогда больше не набухнут по весне почки, никто не полюбит и не зачнет. Земля останется голой и каменистой, молнии будут впиваться в ее тело, будто в наказание за великий грех, и так будет продолжаться бесчисленное количество лет, пока не погаснет солнце.
Так и не отыщет он своих детей и жену… Вспомнив о детях, он застонал. Медленно, не отрывая взгляда от бушующих волн, снял скафандр. Потом набрал в грудь побольше воздуха, поднял стенку кабины и выбрался на борт. Внизу, метрах в двадцати, то исчезал, то появлялся в кипении волн серый песок пляжа. Упав, он сломал обе ноги, но даже не почувствовал боли. Теплая, пахнущая сероводородом волна накрыла его и тут же откатилась назад. Уже почти задыхаясь, с трудом волоча по песку тело, Эв пополз вслед за ней туда, где подступающий прилив водоворотом крутился у прибрежных камней. Следующая волна подхватила его, легко подняла и потащила в глубину — в бесплодное лоно океана. Спустя секунду мутный подводный сумрак сомкнулся над тем, что еще совсем недавно было человеческим телом и чему суждено было, распавшись и преобразовавшись, через много-много лет дать начало новой Жизни, новому Разуму, на этот раз, возможно, бессмертному…
Еще летом прошел слух, что со следующего года училище будет экспериментальным. Говорили об усовершенствованных программах интенсивного обучения, о методе внечувственных ассоциаций, об анализе восприятия и других новинках. Вскользь упоминали о создании в скором будущем спецкурса, укомплектованного антропоидами, ставшими разумными в результате вживления в мозг микропроцессоров, искусственными существами — биороботами и людьми, выведенными из клеток древних мумий.
В августе несколько студентов, в том числе и Роланд, подали заявление о переводе.
— Я не подопытный кролик, — сказал он, прощаясь. Целую неделю в шестнадцатой группе было всего три человека.
Учитывая приближение осенней спартакиады, такое положение вещей имело много минусов. На успех могли рассчитывать группы численностью в четыре-пять человек, способных укомплектовать настоящую команду. Раньше выручал Роланд, а теперь надеяться было не на кого. Вика неплохо плавала, но ко всем остальным видам спорта относилась с пренебрежением. Петька был силен только в гамбитах и эндшпилях. Сергей умел всего понемногу, но ничего в совершенстве.
Однажды утром шестнадцатую группу удостоил визитом директор училища — ученый с мировым именем, последователь и соратник Хироси Насимуры, Лешека Хмыля и Сергея Поломедова. Пережив всех своих легендарных товарищей, он умел одним своим видом повергать в трепет любого противника экологической доктрины. Появление директора могло предвещать и милость, и неприятности — одним словом, перемены. Вопросы организации и реорганизации были любимым коньком ученого.
Поздоровавшись, он с порога объявил:
