– Хорошо поют, – причмокнул он, одобрительно качая головой. – Да не сюда это, вот сюда!
И он полез меня поправлять.
Я раскладывал железки внутри замка и поглядывал во двор – по забору шла, покачиваясь, кошка. Добравшись до столбика, она уселась, подумала и спрыгнула к соседям. Один раз зашла на кухню сестра – в облаке маминых духов – достала из холодильника йогурт, взяла ложку и ушла к себе.
– Татьяна-то наша… – протянул задумчиво дед. – Н-да.
Замок отказывался собираться, как положено. Дед начинал раздражаться, сокрушался.
– Ну нет, нет! Это – вот так! А это – вот так!
И он начинал делать все за меня, хватал пинцет, ронял его, злился.
– Одно мучение с этим замком, одно мучение…
Наконец он не выдержал и положил руку на мое плечо.
– Иди, юный друг, рук четыре – а толку нет.
Он встал.
– Иди: наслаждайся молодостью, играй, бегай, кхе-кхе, строй шалаши, а я уж тут сам…
Он театрально вскинул руку.
Я нерешительно встал.
– Да я это… – промямлил я. – Могу…
Дед опустил руку и шикнул:
– Иди, пока не передумал! Вперед!
В этот момент в дверь позвонили – и тут же затопотала через столовую сестра, выпрыгнула в коридор, оглянулась на нас, встретилась глазами со мной, подошла и закрыла кухонную дверь.
Мы с дедом услышали, как щелкнул замок, потом – обрывки слов, неловкое покашливание. Потом шаги сестры простучали вглубь дома – видимо, за сумкой – вернулись, стали громче, дверь приоткрылась, сестра заглянула в кухню и сказала, обращаясь к деду:
– Я… ушла?
Дед в растерянности развел руками.
Сестра поджала губы и выпорхнула в коридор, оставив кухонную дверь медленно открываться – так, что мы успели увидеть, как просиял Саша Виноградов, стоящий на крыльце, увидев сестру перешагивающей порог.
Входная дверь захлопнулась, зазвенели с той стороны ключи.
– Вот так, – только и смог сказать дед.
А я прямо закипел. Я выскочил в коридор, из коридора – во двор, бросился к воротам, уцепился за них и в два счета вскарабкался на крыльцо, а с крыльца – по лесенке – на крышу.
Я чудом успел – они уже заворачивали за угол. Я хотел что-то крикнуть, но осекся. Они шли, не спеша, и за руки, кажется, не держались. Циркуль сутулился, шагал нескладно, широко. На плече у сестры покачивалась сумка с жуком.
Еще секунда – и они скрылись. Я пожалел, что не полез на крышу заранее, не встретил Сашу Виноградова так же, как встретил утром.
Я бы ему сказал:
– А Тани дома нет.
А он бы такой:
– Как нет?
А я бы:
– Просила передать, чтобы ты больше не приходил.
А он бы:
– Не понял.
А я бы:
– Что ты не понял?
А он бы:
– Ничего не понял.
А я бы:
– Ну раз не понял, то и иди уже, больно надо мне с тобой тут препираться.
И он бы, конечно, зачесал свою шевелюру, закашлял бы смущенно, может, позвал бы вполголоса, вытянув шею: «Та-ня!» А потом бы ушел восвояси.
А я бы ему еще кулаком погрозил вслед.
– Ты чего туда залез? – услышал я голос деда.
Дед выглядывал на меня из-под козырька крыльца.
Я сделал загадочное лицо.
– Я уйду на часок, – сказал дед, – ты за старшего.
– А ты куда?
Дед вытянул руку, в ней лежал замок.
– Все, – сказал он, – не могу больше. Пойду за новым.
Я развел руками.
– И к Семену зайду, – добавил дед вполголоса, неуверенно. – Он какие-то снасти чудные раскопал…
Договаривал дед уже себе под нос, исчезнув под козырьком. Потом все затихло, а через минуту он вышел – в ветровке и плоской клетчатой кепке – спустился по ступеням.
– Вон как шиповник цветет! – похвалился он мне, показывая на куст. – Чисто оранжерея!
Он вышел за калитку, заглянул в почтовый ящик, потом посмотрел на меня.
– Ты тут не рассиживайся, дом открыт.
Я кивнул.
Дед приподнял кепку, прощаясь, я козырнул ладонью, и он зашагал к перекрестку – седой, с тонкой бледной шеей, выглядывающей из-под ветровки рубашкой, но еще широкий в плечах и шагающий не по возрасту бодро, точно на него смотрели и он старался казаться молодцом.
Перед тем, как исчезнуть за углом – не тем, за который свернула сестра с циркулем, а противоположным, по нашей линии – дед замедлил шаг, обернулся и помахал мне.
Я помахал в ответ.
Как только он пропал из виду, я почувствовал себя очень одиноким – показалось, что меня все вдруг бросили. И даже улица была пустынная, тихая – только вдалеке, у гаражей, двое мужиков ковыряли старенькую «Ниву» – один сидел в салоне, высунув голову в окно, а второй шарил под капотом – только ноги в спортивных штанах торчали наружу.
Долетел до меня и растаял гудок поезда, защелкало едва слышно – чучух-чучух. Над улицами поплыл ровный низкий гул, а когда он стих, зазвонили приглушенно колокола.
Серые облака таяли, бледнели, то тут, то там попадались окошки-просветы, в них заглядывало густо-синее небо. Кое-где из окошек били по диагонали лучи, и тогда казалось, что облака тлеют по краям, плавятся.
Я запрокинул голову. Надо мной зияла овальная прореха, и в ней лежала гладкая блестящая синева. Казалось, что это не небо, а вода, что можно взмахнуть руками и упасть в нее, нырнуть, а потом вынырнуть и, держась на плаву, смотреть на перевернутые крыши, кроны деревьев, лабиринт улиц, по которому скользят золотые лучи.
