— Возможно, Шлеймеле, потому промолчал и не разбушевался по своему обычаю Исав, что ощущал собственное бессилие, как говорится, руки оказались коротки, и, с другой стороны, очень уж, видно, захотелось разгадать загадку, узнать, что тут за фокус-покус такой кроется за этим моим бессмертием, вот и остудил свой нрав убийцы, отступил от заведенного злодейского правила, вроде бы пропустил мои слова мимо ушей. А может, потому так себя повел, что всякий лев, будь он как угодно грозен, любит, чтобы приходил к нему маленький ничтожный мышонок и немножечко щекотал ему лапу, ту самую ямочку между пальцами — ведь, что ни говори, оба ощущают при этом капельку величия, как сказано: обнаглел мышонок, но не гневайся, лев, возрадуйся и усмехнись. А с меня и этого было довольно.
Но немец удивляет его еще больше, когда просит, чтобы помог ему Вассерман припомнить некоторые подробности из тех глав, которые он читал.
Сочинитель весь заливается краской смущения и удовольствия.
— И не знал я, Шлеймеле, что еще осталось во мне столько крови, сколько требуется, чтобы покраснеть щекам моим, как у настоящего живого.
А мне, признаться, как-то неловко и стыдно видеть его таким напыщенным идиотом. Он стыдливо опускает глаза, ломает пальцы и польщенно усмехается.
— А, что там! — притворно скромничает наш автор. — Такое старье, можно сказать, обноски драные… Сказки для детишек, не более того. Но дети как раз любили. Да… А уж как критики радовались появлению каждого нового эпизода! Не все, разумеется, так, некоторые… «Сыны сердца» называлась эта моя повесть. Печаталась в журналах по главам, из номера в номер, значит. Каждую неделю — новый эпизод. Целые серии выстраивались. И герои мои, то есть Сыны сердца, все были отважные отроки из разных стран. С вашего позволения, один даже был из наших, а еще двое поляки, один армянин, и русский тоже был среди них, ну, и они постоянно, просто беспрерывно, можно сказать, воевали с темными силами, да, с черными силами зла воевали, пусть ваша милость не обижается, это же все враки и фантазии, просто, что называется, игра воображения, вымышленные такие приключения! С разбушевавшейся стихией воевали, с мором, и голодом, и прочими бедствиями, и со смертельными неизлечимыми болезнями, и природными катаклизмами, и с человеческими несправедливостями тоже, злодействами и уродствами нашими, с безобразиями разными, и пожарами, и воцарившейся внезапно тьмой беспросветной, и вот, к примеру, спасли жизнь одному маленькому армянскому мальчику, на деревню которого напал турок и резал всех поголовно — и старика, и младенца, — еще до большой резни это было, в конце прошлого века. В машинах времени летали юные мои рыцари… Такой трюк я там выдумал. Ей-ей… А один раз помогли неграм — в давние еще времена, когда американцы мучили их, и тиранили, и хотели погубить безвинно… Да… И один раз включились отважно в деятельность того мудрого врачевателя — забыл я теперь его имя, вывалилось оно из моей пустой башки, — который пошел войной на микробов, чтоб их холера забрала! — тех, что вызывают бешенство. И еще приняли они однажды сторону Робина Гуда, разбойника, который воевал с богачами там, что называется, в туманном Альбионе. Ну, что еще там было? Всего не упомнишь… Были еще краснокожие, которых постигло ужасное бедствие, и пришли мои дорогие отроки и забрали их из родной земли, в самом деле так, прямо туда, на Луну то есть, в просторы мироздания забрали, и спасли от злодеев, и даже композитору вашему великому помогли Сыны мои, Людвигу ван Бетховену, который к тому времени совсем уже,
Найгель терпеливо выслушивает это во всех отношениях сомнительное перечисление, сдобренное немалой долей бахвальства и самолюбования, втягивает время от времени щеки и смотрит на Вассермана прищуренными глазами. Мне кажется, что легкий румянец выступает на его лице, и, даже когда сочинитель наконец замолкает, немец продолжает смотреть на него, словно прислушивается к какому-то дальнему отзвуку чего-то милого и сокровенного, сохранившегося на донышке его души.
Вдруг он встряхивается, откашливается, с внезапным раздражением проводит рукой по лицу:
— А что это за мерзкий наряд на тебе, можешь ты мне объяснить?
Вассерман слегка удивлен:
