— Когда охватил я перстами своими дивное это вечное перо, когда только ощутил прикосновение его к своей длани, то уже знал: выйду я победителем из этого сражения и посрамлю его, Найгеля, и покрою чудище позором. И не только преуспею уберечь душу свою от того, чтобы стать несчастным червем, ползающим во прахе, как тот дирижер Шейнгольд, который пресмыкался и раболепствовал перед господами офицерами и вилял перед ними хвостом, и говорили про него и такое, будто сделался он ихним осведомителем, прихвостнем, грязным доносчиком, клеветал и наговаривал на бедных братьев своих… — Тут вдруг глаза его останавливаются, он замолкает, словно потеряв нить своих рассуждений, а затем продолжает уже совершенно иным тоном: — Нет, Шлеймеле, не слушай меня, старого болтуна, боялся я, весь дрожал от страха. Знает пастух душу скотины своей, а я ведь даже до того унизился, что тарелку Залмансона лизал, ненавидел себя и презирал, а не мог прекратить. Гнусное я создание, Шлеймеле, правда гнусное…
Найгель смотрит на еврея, который внезапно изо всех сил зажмуривается и стискивает веки, будто дает себе какую-то тайную клятву. И, даже не зная в точности, о чем сейчас думает Вассерман, я чувствую, что есть в этом старом разбитом и раздавленном человеке, в этом слабаке из слабаков, нечто такое, что вызывает смутные подозрения и опасения в душе несгибаемого нацистского офицера. Он наклоняется к сочинителю и подчеркнуто свирепо цедит сквозь зубы:
— Рассказ про Отто и Паулу, да?
— Даже с Фридом и Сергеем, с этим мастером на все руки — ай, какие золотые руки! И с Арутюном…
— Арутюном? Кто это — Арутюн?
— Арутюн! Арутюн — маленький армянский мальчик, милый кудесник, вы забыли, ваша честь?
— Да, правда. Это тот, который играл Бетховену на свирели.
— Именно так. Будут еще и другие, разумеется.
— Кто?
Найгель подозрительно хмурится. Вассерман спешит успокоить его:
— Так, приятели их разные, верные друзья и товарищи. Не забывайте, ваша честь, что весьма трудное и почетное задание ожидает на этот раз Сынов сердца, так что будут они нуждаться в помощи любого доброго человека.
— Какое задание, позволь поинтересоваться?
— Как я могу знать наперед, господин? Этого пока невозможно — рассказ еще почти не замыслился в сознании моем, но обещаю вам: это будет приключение, равного которому не было доныне, ибо в противном случае, зачем бы стали мы вытаскивать их с места упокоения и забвения, тревожить невинные души и оживлять призраки?
Найгель задумывается на минуту, похоже, в нем пробуждается какое-то тревожное предчувствие — немыслимое, невероятное, но такое острое и пугающее, — однако он тотчас отбрасывает его и энергично вскидывает голову. Затем коротко приказывает Вассерману удалиться и сам исчезает из виду.
Вассерман:
— Ну что ж, поскольку так — потащил я мешок со своими старыми костями вверх по лестнице и устроил себе эдакое ложе в той конуре, по новому моему адресу. И стал размышлять. Ай, Шлеймеле, ведь не простой это был денек! Вначале забрали всех моих друзей, чтобы умертвить в душегубке: отправить праведников в небесные чертоги! Но что? Выяснилось, что недостоин я составить им компанию — не приспособлен умереть. Ни с какого боку не приспособлен. А под конец взволновались стихии, и свалилась на меня эта беда под названием Найгель. Сатанинские его предложения и соблазны, и эти нашивки величавые на рукаве и на плечах, и орден под шеей — фу! И обдумывал я это новое свое положение, и вспомнил про тетрадь, которую добыл у немца, и поглядел на нее. Аншел, Аншел! — сказал я себе в сердце своем. Вот ты собираешься писать повесть, сплетать были с небылицами. И ведь будет это, к душевному огорчению твоему, издание в одном лишь экземпляре, но что тебе жаловаться? — распространение обеспечено тебе загодя. Не залежится тираж на складах! И написал я тогда под крыльями нацистского орла — чтобы выпали его перья и гниение пожрало мерзкую его плоть! — красивыми буквами на святом языке написал: «Последние, самые заключительные деяния Сынов сердца. Сочинение писателя Аншела Вассермана, любовно прозванного юными читателями „Шахерезада“».
