— Горячий наваристый суп, — повторяет Вассерман печально и качает головой. — Какая у вас, герр Найгель, отличная, прямо-таки удивительная память, и слова ваши абсолютно верны. Горячий и наваристый суп сготовила наша Паула, и каждый вечер она варит его, такой, не сглазить, густой, что ложка стоит, и желтые кружки аппетитнейшего жира плавают и сверкают на поверхности его, дай Бог вкушать нам такой суп до самой смерти, только что же делать? Ведь умерла она, наша Паула. Воистину так. Великое безутешное горе. Но пребывает она с нами по-прежнему. Своим особенным образом пребывает… И не только она. Все так. Все мы живые, но вместе с тем и мертвые. И уже не можешь ты знать, кто тут жив, а кто, не приведи Господь, до срока сошел в могилу. Ай, что за жизнь…
Найгель наконец дает волю своему гневу:
— Я желаю простого и разумного рассказа, Вассерман! Жизненного! Без всякой чертовщины. Представь мне что-нибудь честное и понятное. Из нормальной жизни! Что-нибудь такое, что даже такой человек, как я, не окончивший многих университетов, может постигнуть и прочувствовать. И не смей убивать моих героев! Слышишь?
Вассерман — в великом изумлении:
— Не убивать? Верно ли уши мои расслышали сказанное тобой? Твои ли уста вымолвили эти речи? От меня ты требуешь не убивать, герр Найгель?
Долгое тягостное молчание повисает в комнате. Тихие незлобливые слова Вассермана как будто заполнили все пространство и сделали излишним любой ответ. Но Найгель, воистину сделанный из особого материала, не поддающегося коррозии и износу ни в каких обстоятельствах, находит в себе силы объявить, что он в точности знает, что еврей думает о нем — «ведь это у тебя на лбу написано!». Но если Вассерман тем не менее желает установить некое взаимопонимание и даже здесь, «в этих наших условиях» прийти к какому-то соглашению, он обязан продемонстрировать «немного гибкости». Найгель поднимается со своего места и принимается с грозным видом вышагивать от окна до порога. Его крупное лицо, облаченное неограниченными полномочиями в выражении непреклонной решимости и твердости, напряжено сейчас до предела.
— Настало время поговорить вполне откровенно, — произносит он, размеренно ударяя кулаком одной руки по раскрытой ладони другой. — Верно, не отрицаю, даже в «Сынах сердца» случались удивительные, поистине фантастические вещи, которые безусловно находятся за гранью технических и прочих возможностей человечества и, очевидно, самих законов природы, но там все это было проникнуто добрым, сулящим счастье сказочным вымыслом и делалось из симпатии к человеку, а не как у современных художников, которым ты зачем-то стремишься подражать и которые пишут эти вещи исключительно из ненависти к человеку. Именно так! Они наслаждаются, буквально наслаждаются тем, что морочат нам голову, пугают и вводят в заблуждение, но объясни мне: что они дают нам взамен? Ничего! Я говорю тебе: ровно ничего, только сердечную боль и разочарование!
Вассерман не спрашивает у него, откуда у него такие глубокие познания в области современного искусства. Вассерман чувствует — впрочем, как и я, — что все это лишь вступление к более важному разговору. И действительно, Найгель постепенно добирается до главного. Это можно видеть и по его шагам, делающимся все более быстрыми и решительными, по той частоте, с которой он втягивает щеки, и по периодичности ударов, которые его кулак наносит по ладони.
— Это то, что они нам дают, так называемые современные авторы, а вот твои старые рассказы я с удовольствием вспоминаю до сих пор, и согласись, что это о чем-то говорит! Верно?
Разумеется, сам он ровным счетом ничего не понимает в литературе и вовсе не претендует на то, чтобы судить литературные произведения, да еще такие, которые читал тридцать пять или сорок лет назад, но его жена Кристина, с которой он свиделся во время своего отпуска в Мюнхене, понимает больше, чем он. И память у нее получше, чем у него.
— Кристина просто не способна ничего забыть. Есть такие люди, — сообщает он с чрезвычайной серьезностью, и Вассерман, в свою очередь, с большим вниманием слушает. — Нет, только не думай, что моя жена так уж особенно образованна.
Вассерман (мне):
— Понимаешь, Шлеймеле, у Исава имеется такой особый способ произнести это слово: «образованна» — как будто откусил нечаянно половину гнилого внутри яблока и тут же с отвращением выплюнул.
