Где большое повторяет малое, одно другое. Где ты уже был мертв: тебя ведь когда-то не было – по крайней мере в текущем виде. И ничего страшного, появился.. Самая достойная профессия – сутенер. Единственный, кто догадался сподвигнуть их работать на него. Конкурировать за него: хороший сутенер ценнее хорошей шлюхи.
– Слышь, командир, что у нас с телочками?
– Порядок: с трассы, по-приличнее, или на дому.
– Да мне один х.., надо, чтобы.. В общем, чтобы с расширенным функционалом.
– Добро, – встречали вы ту, которая постесняется сказать другой той, что ей конкретно нужно от полового органа, за пользование которым она собирается заплатить. Впрочем, да, надо сначала найти ту, которая заплатит. В условиях динамики можно предположить здесь естественный отбор: кому-то родиться, кому-то быть выкидышем, кому-то.. Ищите вечные, иначе абстрактные, ценности: свобода, образование, искусство, красота..
– Короче, чтобы в.. задний. Вход, – разродился.
– Сделаем, – тут, безусловно-поголовно, сплошь индивидуальности, да только физиология у всех одна.
– Не меня, если ты не понял. Я сам сам знаешь откуда, – отработанным жестом приложил два пальца к плечу, – У нас с этим строго, и на погоны не посмотрят – сразу.
– Дело вкуса, – отчаянно хотеть жить. В желании том забывая про саму жизнь. Не подумать, что нечто, тебя породившее, способно увлечься, смеяться и любить – какая непростительная слепота.
– Как-то мосинку в руках держал.. Ох, это песня, точно ребенка качаешь, – не безнадежен. Отчего не пособить им, отчаявшимся, сделать переход. Сознание, привитое здешнему виду, стремится домой. Туда, к созвездию в форме окаймленного ромбом креста, призывно загорающегося в глазах посвященных. Только им-то здесь не мачеха, как пустить её под нож во имя амбиций побеждённых. Да, четвероногие знают, они проиграли там, но здесь умудрились-таки привить мысль в чуждой атмосфере, не дав себе исчезнуть совсем. Ядерный апокалипсис разве не наиболее очевидное с точки зрения природы развитие указанного вида: самоистребление паразитов попутно обеспечивающее радиационный скачок эволюции. И стеклянные отражатели солнечного света на месте городов. Напоминание, запечатленная история техногенной жизни и маяк.
– Здесь.
– Выйдешь со мной?
– Конечно, – они пока еще не поняли, что Довлатовский Союз и был лучшим из известных здесь общественных организмов. Пусть игра в идиотизм, но, если все игроки это понимают, она становится занимательной и не злой: становится игрой. Времяпрепровождение куда приятнее, чем любое "по-настоящему". Театр комедии на двести миллионов, где верхи порой удерживались от смеха, а низы и не пытались. Пирамида подчинения, но уверенная в себе, бессознательно оттого лелеющая разнообразие, иначе сильному скучно. Мир не всерьез, вот, что они потеряли. И если..
– Может, ты поговоришь? – в мире слабых боятся и шлюху.
– Охотно. Звезда моя, коли еще не в гробу, не строй из себя сестру-хозяйку, обслужи приятеля, как следует, – подчеркнутое недоумение, дальше или презрительный взгляд, или.. Откуда – не жди жизни от трупа.
– Возьми меня, не прогадаешь, – гвардеец охотно покупается, – И махнем в "Подушку": классное место, там бухло круглосуточно, – и впрямь венец творения.
Литературному герою неизменно полагается что-то делать. Добиваться, доказывать, побеждать. Любить и быть любимым, в крайнем случае лишним. И это в мире, который не почему и зачем, а просто так, незамысловатая реакция на пустоту. Николаю нравилось сидеть на месте и наблюдать – хотя бы и за кошкой; особенно за кошкой. Вместо этого он исполнял роль находчивого ребенка, сбывшейся фантазии родителя – в рамках досадного убожества родительских фантазий.
До поры. Бунт в крови воспроизводства, суть воспроизводства. Он хорошо понимал, но бунтовать не хотел. Он точно мир: есть, и ладно. Нет, конечно, не терпелось ему временами пустить под откос иные совсем уж зарвавшиеся мусоровозы, но ускорять гибель мертвого.. Странно, не правда ли. Там, где все уже движется, стремиться обогнать: кого и чтобы попасть куда.. Главное в жизни – поменьше забивать голову главным. Настроение – вот уж точно не второстепенное.
– Приехали, голубки, – серое от выхлопных газов здание, серые мятые лица, серый будто сам воздух. Впрочем ад, посвященные знают, бывает только до выпивки.
– Руки убрал: мы не одни, – с такой, пожалуй, и после выпивки. Все меняется: век живи, два учись. Всякое пробуждение без памяти отрадно, но важно ли. Собой ли; отрадно, что есть дурдом. Как будто в той песне: "Под крышкой гроба.. Моего".
Здесь и впрямь все похоже на известное заведение, где больные играют в санитаров. Где и живешь-то по принципу что бы такое придумать, чтобы не повеситься. Не придумывается, но, покуда думаешь, еще не висишь.
– Хотите стать паствой, – а вот и новенький.
– Как?
– Как зубной, только через "в".
– Вам, собственно, куда?
– В светлое будущее; ожидание оплачивается. Вы спешите?
– Нет.
– Аналогично. Итак о пастве. Мир – не совершенен, а я – да.
– Охотно верю, а..
– Причем. Сейчас объясню.
– Вы знаете, как жить?
– Нет. Но объяснить, повторюсь, могу.
