Сорок лет прошлись по Валентине не слишком свирепо: она осталась стройной и никак не выглядела на свои семьдесят с гаком — хотя, конечно, стала куда осторожнее в движениях.
Возившийся в огородике Сабитов постарел гораздо сильнее, к тому же был обезображен очками и седой шкиперской бородой. Он выпрямился, опершись на тяпку, и сурово любовался приближением Валентины.
Та продолжала:
— Ах, тот дед, который мой сын, а не который прадед. Джентльмены не напоминают женщинам о возрасте. Максим, у него же только с двадцать первого отпуск. Еще две недели нам на это безобразие любоваться.
Она легонько дернула Сабитова за бороду. Тот с очень серьезным и страстным видом прижал Валентину к себе, констатировав:
— Абракадабра, ваше желание исполнено.
Валентина, пытаясь не хихикать, вырвалась, отмахнулась и направилась к дому, на ходу зачем-то повторив непростой элемент аэробики из древней телепередачи. Сабитов проводил ее взглядом, полным мрачного одобрения, и снова взялся за тяпку.
Дом и дворик, надо сказать, были старательно и любовно облагороженными, но вполне узнаваемыми.
Валентина бродила между кладовкой и кухней, разбирая продукты под беседу с правнуком:
— По лесу не шляйся, там колючая проволока кругом… Запретки…
Лисы… Призраки… Какие-какие. Какие…
Она запнулась, как будто потеряв нить разговора, но быстро нашлась:
— Тех, кто до Ивана Купалы в воду лезет. В воде посидишь, пневмонию схватишь… Юноша, я про этот пруд и про эту тарзанку знаю, э-э… Довольно давно. Джентльменчик ты мой. Все, к обеду чтобы как штык. Прадед без тебя есть не будет, а у него режим.
Обстановка комнаты стала богаче и модерновей, но и в ней нашлось место фотографиям, которых заметно прибавилось. Завершала разговор Валентина, любуясь самой крупной — групповым снимком семьи. Старше всех на нем были пожилые Валентина и Сабитов, самым юным — Максим, а между ними улыбались несколько мужчин и женщин.
Этот же снимок служил заставкой на штурманском экране самолета санитарной авиации, готовившегося к взлету с крохотного аэродрома в Первомайском.
Гордей влез в кабину и с веселой виноватинкой сообщил пилоту:
— Здоров, Азатыч. Обломись, пожалуйста: снова не Михайловск, а Рудное.
Похоже, сальмонеллез у геологов.
Пилот, избочившись, шарил между креслами, пыхтя:
— Опять выпал. Ща найду — и сразу взлет.
— Штош, — сказал Гордей, протягивая ему швейцарский ножик. — От винта!
— Бат-тюшки. Где теперь я его посеял?
— В гостинице, где еще. Под кофром у меня лежал — выпал, видать, когда ты одевался.
— Ой, спасибо тебе, добрый человек.
— Ты не представляешь, насколько добрый, — согласился Гордей, протягивая еще и пластиковый чехол для ножика: — На цепь посади, чтобы не убегал больше, тут ушко есть спецом для этого. Я в киоске гостиницы с утра увидел, думаю: ну реально Азатыча размер, надо брать. А там еще закрыто, так я заставил… Ты чего?
Азатыч, успевший медленно вставить ножик в чехол, подумав, вдел в ушко чехла извлеченную из кармана потрепанную веревочку и тихо засиял. Теперь в нем легко узнавался один из улыбающихся людей с коллективного снимка на экране. А в веревочке при желании можно было узнать браслет в мексиканском стиле, сплетенный сорок лет назад девочкой Райкой для мальчика Сереги.
Повзрослевший мальчик Серега сказал:
— Парадокс, однако. Батя мне вроде нож вместе с чехлом дарил. А потом чехол куда-то делся, я про него и забыл сразу. А теперь смотрю — он ведь точно такой был, прозрачненький, только бэушный вроде. А этот новый.
— Вольем старое вино в новые меха, — немного невпопад сообщил Гордей.
— Ты еще и в старом вине разбираешься? — с иронией поинтересовался Сергей Азатович.
Гордей закатил глаза, подтверждая, что так уж разбирается — не вышепчешь.
— Ни разу с понтом в Михайловске и не приземлился, — посетовал пилот, приделывая веревочку с ножиком к шлевке джинсов. — А знаешь, как охота перед мамкой и батей рисануться? Внуку давеча сболтнул, что попробую вырваться, — его как раз на лето к прадедам сослали. Батя чудит, не бреется, пока я не приеду, маманя хохочет, приезжай, говорит, полюбуешься на Хоттабыча. Это Гэндальф по-вашему. Не судьба пока, значитца.
— Радоваться надо, что не судьба, — ответил Гордей, стоически проигнорировав эйджистское и обесценивающее замечание про Гэндальфа. — Судьба нас по фиговым поводам таскает.
Семейное фото на экране сменилось пилотским интерфейсом — пилот, кивнув, защелкал кнопками и тумблерами. И пробормотал:
— Тоже верно. Во, Максиму в качестве компенсации ножик вручу. Пора.
Самолет шустро разбежался и растаял в чистом синем небе.
Его не было видно с тарзанки, на которой раскачивался над карьером Максим.
Приятели вопили, поторапливая, но он не спешил разжимать руки. Максим любовался стремительно надвигающимся небом, летящей внизу буроватой водой, краем карьера и лесом, на кромке которого мелькнула рыжая запятая.
Среди деревьев застыла лиса. Она внимательно изучала карьер. В глазах лисы отражались небо, вода, лес и движения тарзанки. И казалось, что отражения в правом и левом глазу чуть отличаются.
