Одновременно — если к данному случаю вообще применима концепция времени — в сводных ведомостях, хранившихся в несгораемом шкафу бухгалтерии совхоза «Память Ильича» поселка Михайловск Первомайского района, так же тускнели и исчезали машинописные строчки «Попов Геннадий Иванович, кладовщик».
Исчезло, заставив стопку документов пошатнуться, личное дело кладовщика Попова.
Исчезли, громыхнув, запчасти дельтаплана и грязная посуда из Дома-с-привидениями.
Исчезли из разных шкафов и картотек разнообразные казенные записи, сделанные с помощью разных пишущих машинок, датированные 1960-ми и 1970-ми годами и украшенные фотографиями мрачного Гордея.
А где-то совсем невообразимо далеко исчезли три листочка, распечатанных на стандартном лазерном принтере и датированных 2027 годом. Первый листок представлял собой сводку управления санэпидслужбы по Первомайскому району о вспышке неизвестного заболевания. Второй был приказом о командировании Попова Г. И. в больницы района. А третий — сообщением МЧС о том, что 6 июня 2027 года в Первомайском районе перестал выходить на связь легкомоторный самолет санитарной авиации, на поиски которого убыла группа спасателей.
Небо было безоблачным, мир светлым, а утро счастливым. Счастливым был и Серега.
Он сидел на лавке перед входом в госпиталь, тиская Рекса. Взятый в ласковые клещи Рекс из последних сил терпел, закатывая глаза и утомленно сопя: с фронтальной стороны Райка прилаживала псу только что сплетенный в мексиканском, как она сказала, стиле ошейник. Покончив с этим под одобрительное фырканье Рекса, она надела Сереге на запястье браслетик, сплетенный таким же образом. Серега фыркнул, как Рекс. Райка засмеялась, а Рекс вырвался и полетел к крыльцу, молотя воздух хвостом и вскрикивая.
Он едва не сшиб вышедшую из госпиталя Валентину — та со смехом отбивалась и отругивалась:
— Ну хватит, хватит, морда слюнявая. Всю меня излячкал, придется заново мыться.
Тут внешнее воздействие усугубил Серега, добежавший с объятиями.
— Еще один, — отметила Валентина. — Ну хоть не сопливый.
Она уткнулась носом сыну в макушку и заплакала.
У Райки, сиявшей неподалеку, углы губ тоже поползли к подбородку.
Валентина, заметив это, спешно утерла слезы и скомандовала:
— А ты что торчишь там как неродная? Живо сюда!
Райка, заулыбавшись, подошла и, примерившись, облапила всю скульптурную группу.
Сабитов, уже в форме, чистенькой и наглаженной, как всегда, сосредоточенно изучал эту картину с крыльца.
За его спиной тоже стоял веселый гам: врачи, местные и приезжие, бурно отмечали успешное купирование и скорую ликвидацию эпидемии, иронически осыпая друг друга комплиментами по поводу догадки, ускорившей открытие.
Каждый заподозренный в авторстве догадки отбивался с радостным возмущением и щедро перевешивал ответственность за прорывное открытие на кого-то еще — и так по кругу. В итоге консенсусной фигурой был назначен, как всегда, Ларчиев. Он после слабой попытки откреститься от высокой чести махнул на дискуссию рукой — и вдруг уставился на эту руку и принялся водить по ладошке пальцами другой руки, будто что-то вспоминая.
— Сорока, ворона, кашу варила… — подсказал Цыренов, плюхаясь рядом.
Ларчиев рассеянно улыбнулся и спросил:
— Дмитрий Аристархович, а вы не помните, кто вот перед самым этим нашим прорывом ушел, потом пришел — и мы почти сразу вскричали «Эврика!»?
Цыренов задумался. Лицо его на миг стало растерянным, но тут же собралось.
— А. Нитенко же, майор который. Его имеете в виду?
— Да, кажется, Нитенко, — согласился Ларчиев.
Усталый Нитенко сидел за столом у себя в кабинете. Он вяло выслушивал по телефону похвалы начальства в связи с умелым и хорошо скоординированным участием вверенной ему комендатуры в ликвидации чрезвычайного происшествия, ластиком стирая с лежащей перед ним карты красную штриховку. Завершение обоих процессов вышло восхитительно синхронным. Нитенко сказал:
— Так точно, товарищ генерал-майор. Служу Советскому Союзу!
Выждав нужное число секунд, майор положил трубку и устало сдул тощие катышки с карты.
В соседнем здании прапорщик Совпель, проводивший утренний осмотр гауптвахты, чихвостил ефрейтора Доскина:
— Ладно бы дрых просто, но тут же…
— Да не дрых я!
— Отставить! Не дрых, конечно! Не до того было! Пустая камера не просто закрыта, но заперта! Уходя, запер на всякий случай, понятно. А входил с кем?
— Товарищ прапорщик, да никого тут не было, я один всю ночь, как дурак!..
— Ты, Доскин, на базар сходи, гуся купи и ему уши три, а мне не надо.
Ужин в камере для кого стоит? Кого приводил? Девок поселковых?
— Да один я был, один! — взвыл оскорбленный до глубины души Доскин, потрясая зачем-то чистой страницей в журнале записей.
Получать разносы Доскин привык, но чуть ли не впервые его распекали ни за что — и это оказалось ужасно обидно. А еще обидней и ужасней было, что он категорически не помнил, как и зачем принес ужин в пустую камеру. «Неужто в натуре крыша поехала», тоскливо подумал ефрейтор и снова тупо уставился в пустые графы журнала.
