Телефон надрывался, замолкал и продолжал орать еще назойливей, так что Сабитов твердо решил, как только освободятся руки, приложить их к макушке телефониста хотя бы в переносном смысле. На этой мысли зуммер испуганно заткнулся, и Сабитов о своих хищных планах сразу забыл.
С третьего раза они почти поставили подъемник, но для завершения не хватало микроусилия. На волосинку, подсказал Сабитову голос, который он велел себе не вспоминать, тем более на службе. Сабитов скрипнул зубами и вытолкнул двутавровый швеллер перекладины, как штангу. Подъемник на миг застыл в неустойчивом равновесии, как монетка на ребре, и тут неясный топот за воротами, нараставший некоторое время, стал ясным и грохочущим, в ангар влетел взмыленный рядовой и застыл, вглядываясь в темный угол под нестойкими ногами подъемника.
— Товарищ капитан! — сказал он одновременно громко и нерешительно.
— Вас…
Один из техников оглянулся на голос, подъемник переступил на полу со звонким цоканьем и решительно повалился на Сабитова.
— Боец, держать! — прошипел он, чувствуя, как ребра швеллера продавливают ладонь до запястья, а запястья, локти, плечи и колени хрустят, собираясь, как звенья телескопической антенны, швы вспыхивают лютой болью, и подошвы ползут по скользкому замасленному полу, и если проползут еще полшага, жесткость конструкции поломается и подъемник рухнет, разрубив капитана на две-три части, да и второго техника покалечит.
Тяжесть усилилась, став невыносимой, в плече что-то звонко лопнуло, боль разлетелась по мышцам отпущенной подтяжкой, но отпрыгивать было поздно и некуда. «Глупость какая, — подумал Сабитов, — подъемник поднимать должен, а летчик летать, а тут всё наоборот», — и мироздание как будто согласилось таких глупостей не допускать: стало легче.
В глазах было темно и мутно, но вглядываться было незачем и некогда: и так понятно, что техник-раззява снова потянул выпущенную стойку и что этого его усилия по-прежнему не хватает для выталкивания подъемника в устойчивое вертикальное положение.
— Чего встал, помогай! — прошипел Сабитов.
Топанье, кряхтенье, скрежет, удар.
Подъемник веско встал на все опоры.
Сабитов, вдохнув и выдохнув, попробовал качнуть стойку. Она стояла незыблемо, будто годами врастала в пол. Сабитов уперся руками в колени и попробовал проморгаться и отдышаться. Техники смотрели на него с опаской и молча, и только набежавший все не унимался.
— Товарищ капитан, — сказал он жалобно. — Вам от КПП дозвониться не могут.
— Это поистине удивительно, — пробормотал Сабитов и скомандовал, не выпрямляясь, но погромче: — Слюсаренко, Шепелев, проверить раму и комплектность обвеса, через час доложить. Что там на КПП?
Вестовой обрадованно доложил:
— Караульный звонит, там, говорит, пацан вас домогается.
— Какой пацан? — недовольно спросил Сабитов. — Нормально доложите.
— Не могу знать, товарищ капитан. Гражданский, видимо, из местных.
Очень рвется, а в чем дело…
Он замолк, обнаружив, что Сабитов прошел мимо него, косолапо и поводя плечами, как боксер на разминке, но ворота ангара миновал уже почти строевой походкой.
— Он просто давно уже… — попытался объяснить вестовой вдогонку.
Сабитов побежал.
Серега рассказывал сбивчиво, то и дело замолкая от растущего отчаяния и, наверное, понимания общей бессмысленности. Пока он мчался, воевал с часовым и горел страстным желанием вывалить свою беду на единственного человека, который был сильным, потому что в погонах и, наверное, при оружии, и не был посторонним, потому что пил чай у них дома, ну и вообще — ему казалось, что от этого что-то может измениться. А теперь парень, видимо, сообразил, что ничего не изменится. Что может сделать сбитый летчик? Упасть, попробовав не убить никого вокруг. Сабитов однажды это сделал. Мог, возможно, и повторить — в последний раз. Но ни с чужой бедой, ни с далекой катастрофой, ни с подступающей все ближе смертельной болезнью он справиться не мог.
Сабитов не удивился, не испугался и не опечалился. Он просто с тупой обреченностью понял, что здоровенная дура, которая могла упасть и раздавить его в ангаре, была только символом, намеком, сигналом, который он должен был уловить и как-то отреагировать, а не вздыхать с облегчением. Теперь на него упала и раздавила куда более беспощадная дура, а он даже не заметил. И лежал теперь разрубленный и размазанный по полу, стараясь не напугать хотя бы выражением лица несчастного мальчика, смотревшего на него с надеждой — глупой, оскорбительной и рвущей душу, которая еще не улетела, значит.
Как будто Сабитов был способен что-то исправить.
Как будто Сабитов был способен что-то пообещать.
Как будто Сабитов был способен просто сказать какое-нибудь пошлое брехливое утешение вроде «Все будет хорошо» — которое ни мальчик, ни сам Сабитов не забудет и не простит.
— Все будет хорошо, — очень спокойно пообещал он. — Доскин, вызовите дневального, пусть отведет мальчика в столовую и проследит, чтобы накормили.
— Да при чем тут накормили, я и не хочу вообще… — взвился Серега.
— Отставить, — скомандовал Сабитов. — Сегодня не ел, так? Непорядок.
