— Я полагаю, что его убил кто-то из тех, кого он шантажировал.
— Меня не интересует, кто убил Ласточкина, — небрежно бросил Аркадий Александрович. — Меня волнует только Оля.
— Так вот я о том и говорю. — Я старательно наблюдала за его реакцией, но он ничем не выдал своей заинтересованности. — На Олю охотится тот, кто убил ее мужа.
— Зачем?
— Чтобы заполучить пленку, не оказавшуюся у покойного в момент его смерти.
— И вы полагаете, что эта пленка у Оли? — спросил Майоров.
— Ее у Оли наверняка нет, но убийца думает, что есть.
— Ну, допустим, — Аркадий Александрович щелкнул зажигалкой, прикуривая. — Чем я могу вам помочь?
— Я подумала, что, возможно, вам известно, кого шантажировал Ласточкин?
— Откуда? — вскинул брови Майоров. — Вы же не считаете, что я был заодно с ним?
— Нет. Просто я обязана спросить вас об этом как своего непосредственного нанимателя, — не очень убедительно соврала я. — Но я вижу, сегодня вы не расположены вести разговоры.
— Да, сегодня у меня нет настроения, — признал — ся он.
— Что-нибудь случилось?
— Я недоволен репетицией. Ненавижу комедии.
Я не стала ничего спрашивать и вызывать его на откровенность. Захочет, сам продолжит. Он заговорил.
— Не могу понять, почему многим актерам так нравится играть комедии. Это глупо.
— А что нравится играть вам? — не удержалась я от вопроса.
— Трагедии, — просто ответил он. — Вот это, на мой взгляд, истинное искусство.
— Насколько я понимаю, трагедия подразумевает смерть одного из персонажей, — высказалась я.
— Совершенно верно.
— Изображать смерть — это грех.
— Я неверующий, — отверг мои слова Майоров. — Я поклоняюсь в жизни только Мельпомене — покровительнице трагедии.
— Я, конечно, не театралка, но, как мне кажется, зритель предпочитает смотреть что-то более веселое.
— Неважно, что предпочитает зритель, — отмахнулся Аркадий Александрович. — Я говорю об искусстве. Комедия вызывает у людей смех, а трагедия — слезы. Так вот, вызвать у человека смех легко. Вполне достаточно рассказать ему анекдот. А вот заставить зрителя забыть о своих проблемах и рыдать над тем, что происходит на сцене, сопереживать героям, воспроизведенным мною, отстранившись от реальной жизни… Вот это — сила! Искусство!
Аркадий Александрович говорил так проникновенно, так восхищенно, что я готова была согласиться с ним. Правда, мысленно. Тем не менее меня ни на секунду не оставляла мысль, что передо мной возможный убийца. Пленка, случайно найденная в фотостудии Федора Ласточкина, укрепила Костину версию.
Стоп! Я даже ужаснулась той мысли, которая неожиданно пронзила меня. Два разговора, утренний с Жемчужным и нынешний с Майоровым, очень перекликались между собой. Я вспомнила все, что говорил Костя о гениальном актере, желавшем в жизни блистать так же, как и на сцене. Вот оно то самое! Аркадий Александрович обожал трагедии. Где гарантия, что он не решил поставить в жизни трагическую пьесу, под покровительством своей незабвенной Мельпомены? Пьесу, в финале которой одного из главных персонажей настигает смерть.
И персонаж этот — Ольга Тимирбулатова!
— Все это, конечно, очень убедительно, Аркадий Александрович. И то, что вы говорите, имеет определенный смысл, — как ни в чем не бывало продолжила я. — Но, несмотря на увлекательность данной темы, вернемся к нашим баранам.
— Что вы хотите? — В нем вновь проснулось недовольство.
— Вот вы, как знаток трагедий и, соответственно, смертей, скажите мне, кто из круга ваших знакомых мог бы стать жертвой Ласточкина в плане шантажа и, в обратном порядке, чьей жертвой стал он сам в плане убийства.
Я специально так витиевато закрутила фразу, дабы заставить Майорова понервничать. Но сценический гений и любимец публики владел собой безупречно.
— Среди моих знакомых таких людей нет, — не моргнув глазом ответил он, глядя мне прямо в переносицу.
Это тоже была своего рода тактика, и я, разумеется, не могла не слышать о ней. Желая сбить человека с толку и мысленно подчинить его себе, смотри ему в переносицу. Инстинктивно собеседник пытается понять, куда ты смотришь. Вроде бы в глаза, но взгляд поймать невозможно. Хитер Майоров, ничего не скажешь. Но и я не лыком шита. Пусть не считает меня за дуру.
— Так уж все и безгрешны? — открыто улыбнулась я.
Аркадий Александрович хмуро посмотрел на меня из-под бровей и сказал:
— Насчет безгрешности не знаю, опять-таки по причине того, что я — неверующий. Я не знаю, что является грехом, а что — нет.
Меня так и подмывало спросить его, а считает ли он грехом половую связь с малолетними, но сумела сдержать себя. Вместо этого я задала другой вопрос:
— А как насчет человека, способного на убийство? Хотя бы в приступе гнева?
— Боюсь, что я ничем не смогу помочь вам, Женя, — вместо ответа на мой вопрос сказал Аркадий Александрович и, сев в кресло, развернулся к зеркалу.
Тем самым он ясно дал понять мне, что разговор окончен и у него нет ни малейшего желания обсуждать своих знакомых и то, на что они могли бы быть способны.
Но Майоров еще не знал Охотникову Женю, если решил так легко отделаться от нее.