Редкостное однообразие столпов модернизма и подбирающих его последние крохи старателей. Реликты эпохи классики Т. Манн, Голсуорси. Заданная Сартром мода на тошноту и брезгливое, страшащееся неприятие всего, что выходит за рамки отдельного человеческого существа, исключительно тонко умеющего чувствовать свое собственное страдание. Терпеливые популяризаторы Пруста, ни один из которых не выдержал заданную им планку. Г. Миллер, Селин, Г. Иванов — каждый со своей распавшейся вселенной, нагруженной бесполезными уже обломками. Сомнительная поэзия Ж. Женэ: перо к ребру, рука в бумажник. Набоков и чахлая когорта его теней: гладкий, читабельный, абсолютно безличный стиль письма, преклонение перед техникой, которой уже никто не владеет в совершенстве. Снова Селин, прозванный «гадюкой»: уверенная рука, разливы желчи («подобные морям»). В. Вулф и Гессе, у которых ума было значительно больше, чем литературной одаренности. Хемингуэй, литературной одаренности которого не помешала бы малая толика ума. Фолкнер, у которого не было ни того, ни другого, отчего он, видимо, и стал классиком. Новоантикварии с Борхесом во главе: попытка сломать время, закончившаяся собственной сломанной жизнью. Кортасар — забавный, едкий, техничный, умница и мастер, один из лучших — автор, от которого так и веет мертвечиной, хозяин склепа и библиотеки неподалеку, писатель, у книг которого безжизненные глаза. И нескончаемый ряд менее удачливых игроков в бисер, чья жизнь — отличный сюжет для рассказа. Но просто как жизнь она никуда не годится.
Потом пошли слепки и тени теней: примитивные философы (материализовавшаяся бездарность), рассказчики, владеющие языком, но умеющие рассказывать только о себе, или умеющие рассказывать о других, но не владеющие языком — и те, и другие лишенные фантазии, но представляющие это как достоинство автора, а не как ущербность; имитаторы высокого класса, которым доступны все стили, кроме одного: оригинального.
Селин? Они вам изобразят Селина. О! А! Бац! Темперамент! Бум! Быстрому перу все под силу. Что-то не вяжется; нельзя воспроизвести характер, талант. Но сделать копию узнаваемой не так сложно, и вот настоящий сложный мир предстает лубочной картинкой или рисунком со стены общественного туалета, а публика в очередной раз восхищается «срыванием всех и всяческих масок». Кто может объяснить, что смелость не в том, чтобы «называть вещи своими именами», то есть подбирать их уличные клички? Мало стоять на месте, с которого «хорошо просматривается самое дно помойки» (Кортасар), нужно еще увидеть в помойке именно помойку, а не метаморфозу олимпийских чертогов. И придет ли кому-нибудь в голову, что можно вообще смотреть в другую сторону, и мироздание много больше загадившего его человечества.
В прошлом веке говорили: дело поэта есть то-то и то-то; то-то не есть дело поэта. Сейчас вдохновению указывает не критик и не так называемое общественное мнение, а жестко выстроенный, расчисленный мир, всевластный и по отношению к тем, кто поспешил занять кресла сторонних наблюдателей. Разумеется, не исключена и некая свобода выбора, к реальности всегда можно повернуться спиной, — но тогда нужно быть готовым и получить пинок под зад. В век скоростей это произойдет скорее раньше, чем позже.
Искусству остается единственная возможная в подобных условиях ставка — на достижение профессионализма, отработанный стиль, чисто технические находки; в общем итоге, создание того, что Г. Иванов, говоря о том же Набокове, назвал «хорошо сработанной, технически ловкой, отполированной до лоску литературой». На Набокове, надо думать, такая литература и завершилась. Труды и подвиги, отдающие лампадным маслом, ныне настолько же непопулярны, как образование в классическом стиле, систематические занятия, питаемые одиночеством раздумья и вообще все то, что не падает с небес на голову вдохновенного гения, стоит тому немного расслабиться и предаться медитации. Явите нам шедевры мастерства и легкий слог в котором воплотились туман сиротство пудры слой на лицах вельмож или лакеев и т. д.
Не внемлют. И по силам ли это бедным авторам каменного века, имеющим в запасе (вместо накопленных временем сокровищ) только свою бедную, алчущую, бездарную душу, только позаимствованную смелость, только никого уже не умиляющее «трогательное безвкусие», отличавшее прежде темных, но не злых людей, а теперь — и темных, и злых, и жалких детей Аполлона, не от большого ума выбравших нелепое, безжизненное, пустое, мало кому, в сущности, нужное искусство нашего времени, но так и не решившихся положить свои животы на его жесткий алтарь.
Опубликовано в газете: «Апраксин Блюз», 1996, № 5
