И тут на местных напоролись — там мать с сынком в лесу грибы собирали. Делать нечего было, пришлось… Сынок-то поначалу стрекача задал, а вот мать — та сразу осела — поняла, кто мы. Тела их мы ельником завалили и ушли поскорее. Весь день шли и всю ночь, уйти старались. А идти тяжело, у нас еще и остаток взрывчатки за спиной. Что с ней делать? А бросать командир запретил. Так и шли до старых позиций. А там никого, только воронки да трупы изредка. И все наши. Ни одного немца.
Уже где-то рванули мы мост автомобильный, но в ту же ночь нарвались на хуторке одном. Черт его знает, сколько там немцев, ни хрена не видно было. Разведка вернулась, говорит — тихо все. А как на околицу вышли — с чердака по нам из пулемета и шмальнули. Двоих зацепило, Кольку Толстова — серьезно, в легкое. Он и помер к утру. А хуторок мы тот взяли. В следующее утро туман сильный вышел, ну, мы и подползли тихонько. Всех ножами вырезали. Взвод там был у фрицев, бронетранспортер один и два пулемета — один ихний на броне, а второй наш — трофейный — на чердаке.
— А что за пулемет? «Максим»?
— Он. Только немцы его тоже бросили. Патроны кончились.
— А хуторяне что?
— Ничего. Двух молоденьких они, конечно, попользовали. А потом во время перестрелки деда одного зацепило осколком. Насмерть.
— Долго вы на хуторе сидели?
— Нет. Ночь переждали, а с утром ушли. Оружие сховали и ушли. Пулемет только взяли немецкий. А потом нам шестеро солдатиков встретились. Во время наступления от частей отбились. Глаза широкие, руки дрожат, двое раненых, и на всех — один «Парабеллум» с тремя патронами и штык-нож. Ничего не знали, ничего не понимали — все из одной части. С нами просились. Мы сказали, чтоб шли на хутор, там оружие должно быть, сказали, где искать. А сами дальше пошли.
— Больше их не видели?
— Нет. Может, и вырвался кто. Не знаю.
— А вы дальше как?
