И Цампа помчался в Сюренскую улицу, где жил Рокамболь в своем рыжем парике. Цампа подал ему письмо, которое Рокамболь распечатал с своею обычной ловкостью и прочитал. Затем Цампа рассказал ему свой недавний разговор с барином.
— Что прикажете делать? — спросил он.
— Исполнять в точности мои вчерашние приказания.
— Это письмо ничего в них не изменяет?
— Решительно ничего. Только… Рокамболь как будто обдумывал что-то.
— Тебе известно, — спросил он, — куда герцог положил рукопись своего родственника?
— Он спрятал ее в шкатулку сандалового дерева, где лежат также различные бумаги, акции, банковые билеты.
— Где стоит эта шкатулка?
— На письменном столе, в кабинете.
— Хорошо. Рокамболь задумался.
— Шкатулка всегда стоит там? — спросил он.
— Нет. Герцог прячет иногда ее в бюро. Но сегодня она на письменном столе, и герцог слишком взволнован, чтобы заниматься ею.
— Есть у тебя второй ключ к этой шкатулке?
— Еще бы!
— Отлично!
— Что прикажете делать?
— Во-первых, отнести это письмо и пасть к стопам сеньориты Концепчьоны, ты знаешь, зачем.
— Хорошо. А потом?
— Потом принеси мне ответ герцога де Салландрера к Шато-Мальи. Ступай.
Цампа ушел от Рокамболя и помчался, как стрела, в отель де Салландрера. Ему сказали, что герцог еще не просыпался, и он попросил лакея доложить сеньорите Концепчьоне, что он желает ее видеть.
Концепчьона плохо спала ночь и встала с рассветом.
Она очень удивилась, что Цампа желает ее видеть, и велела горничной привести его к себе.
Концепчьона чувствовала какое-то отвращение к Цампе; она знала, что он наперсник дона Хозе, и при жизни последнего не могла видеть его равнодушно. Но теперь любопытство победило в ней отвращение, и она приняла его.
Цампа вошел, по обыкновению, смиренно и униженно, отвесил низкий поклон сеньорите де Салландрера и взглянул на горничную. Концепчьона поняла, что он желает остаться с нею наедине, и выслала горничную.
— Сеньорита, — начал тогда Цампа, — к вам пришел молить о милосердии и прощении великий грешник, терзаемый упреками совести.
И Цампа преклонил колена.
— Какое же преступление сделали вы, Цампа? — спросила изумленная Концепчьона.
— Я изменил вам.
— Изменили… мне?
— Да, — ответил он униженно.
— Это каким образом? — спросила она надменно. — Разве вы были когда-нибудь у меня в услужении?
— Я служил у дона Хозе.
— Ну, так что же?
— И дон Хозе сделал меня вашим шпионом.
— А! — проговорила она презрительно.
— Я был предан моему господину, я готов был умереть за него, все приказания его исполнялись слепо.
— И вы… подсматривали за мной?
— Позвольте мне объяснить вам, каким образом я это делал.
— Говорите.
— Дон Хозе знал, что вы его не любите и повиновались только воле вашего родителя. Он знал или, лучше сказать, догадывался, что вы любите другого.
Концепчьона вздрогнула, выпрямилась и окинула Цампу презрительным взглядом с головы до ног.
— Дон Хозе, — продолжал он, — велел мне ходить вечером в окружности вашего отеля.
Молодая девушка побледнела.
— Он был убежден, что если вы не любите его, стало быть, любили герцога де Шато-Мальи.
— Ложь! — вскрикнула с живостью Концепчьона.
— Однажды вечером я стоял на бульваре Инвалидов… Цампа остановился. Концепчьона задрожала.
—У набережной, — продолжал португалец, — вышел из купе мужчина и отправился пешком к садовой калитке. Его ждал ваш негр.
— Молчи, негодяй! — воскликнула с гневом Концепчьона.
— Благоволите выслушать меня до конца, и тогда вы, может быть, простите меня.
— Ну говори, — сказала Концепчьона, дрожа.
— Я видел, как вошел этот мужчина, как он вышел через час.
— И вы… его… узнали?
— Нет. То был не герцог де Шато-Мальи, а кто-то другой, кого я совсем не знаю.
Концепчьона вздохнула свободнее.
— На другой день, — продолжал Цампа, — я рассказал это дону Хозе.
— Что же он?
— Он сказал мне: «Ну, тем лучше, что это не Шато-Мальи, которого я ненавижу всей душой. Я перенесу соперничество всего мира скорее, чем одного герцога».
— А ты… не старался узнать…
— Кто был этот мужчина?
— Да, — прошептала Концепчьона.
— Нет, сеньорита, потому что дона Хозе убили в тот же день. Но…
Цампа остановился в нерешительности.
— Говори! — повелительно произнесла Концепчьона.
— Но, — сказал Цампа, как бы делая над собою усилия, — я знаю, кто убил моего бедного барина.
Концепчьона побледнела, как мертвец.
— И я поклялся отомстить за него! Концепчьоне показалось, что земля разверзается под ее ногами, она чуть не упала.
Неужели этот холоп знал ее тайну?
— Дон Хозе убит герцогом де Шато-Мальи, — продолжал Цампа.
— Он? — воскликнула Концепчьона и чуть не закричала:— Ложь! Не он убил его!
Но сказать это — не значило ли погубить себя, не значило ли признаться Цампе, что ей известен настоящий убийца дона Хозе? Она склонила голову и молчала.
— Когда я убедился в том, — докончил Цампа, — я возымел только одну цель, одно пламенное желание: отомстить за своего господина! Потому-то, сеньорита, и припадаю я к стопам вашим, умоляя.
Концепчьона велела Цампе встать с колен.
