«Приходите непременно сегодня вечером, мой друг. Нам угрожает новая опасность: один самозванец во что бы то ни стало хочет добиться доверия моего отца и убедить его, что в его жилах течет кровь Салландрера.
Если вы не придете ко мне на помощь, если вы не поддержите меня и не дадите мне совета, как мне поступить, отец мой, пожалуй, поверит всему и пожертвует мною ради своих родословных предрассудков.
Приходите, я жду вас.
— Цампа, должно быть, отлично выполнил возложенное на него поручение, — заметил Рокамболь сэру Вильямсу, после того как он прочел ему эту записку. — Концепчьона же уверена, что Шато-Мальи негодяй, и я, разумеется, не стану разуверять ее в этом.
Слепой отрицательно покачал головой и написал:
— Ты дурак, мой племянник.
— Неужели? Что же я должен, по-твоему, делать?
— Вот что.
И вслед за этим сэр Вильямс написал на доске еще две строчки.
Рокамболь прочел их и, подумав, проговорил:
— Хоть я и не понимаю, но так как я привык беспрекословно повиноваться тебе, то я исполню это.
Самодовольная улыбка пробежала по губам сэра Вильямса, а маркиз де Шамери отправился обедать к своей сестре — виконтессе д'Асмолль.
Ровно в полночь негр провел его через садовую калитку в мастерскую Концепчьоны.
На этот раз молодая девушка не сидела неподвижно, пригвожденная к месту, нет, при очевидной опасности в ней закипела испанская кровь. Взор ее сверкал какой-то необыкновенной энергией, хотя она и старалась казаться совершенно спокойной.
При виде Рокамболя она побежала ему навстречу, взяла его за руку и улыбнулась.
— Я вам все расскажу, — сказала она, — и вы увидите, что на свете есть еще негодяи.
Затем Концепчьона простодушно рассказала Рокамболю все то, что он знал лучше ее, — о родословной герцога де Шато-Мальи, о письме, придуманном, по ее мнению, графиней Артовой, и о пожаре, истребившем рукопись русского полковника.
Тут она несколько приостановилась и пристально посмотрела на Рокамболя.
— Боже! — прошептал он. — Я вижу тут только одно: герцог де Шато-Мальи — жених, уж и без того вполне достойный вас, имеет в настоящее время неоспоримое право…
— Но разве вы верите этой басне? — перебила его с живостью Концепчьона.
— Басне? Это басня?
— Конечно. Слушайте дальше.
И вслед за этим Концепчьона рассказала ему про свое утреннее свидание с Цампой.
Рокамболь слушал ее очень внимательно. Когда она кончила, он улыбнулся и сказал:
— Цампа — простой холоп, а герцог — дворянин. Хотя и холопы иногда говорят правду, но, чтобы удостовериться во лжи дворянина, мне необходимо свидетельство людей более достойных.
Концепчьона вздрогнула и с ужасом посмотрела на него.
— Но разве это может быть справедливо? — проговорила она.
— Увы!
— Если же герцог солгал?
— Я выведу его на чистую воду!
— Ну, а если Цампа солгал? — прошептала она чуть слышно.
Рокамболь провел рукою по лбу и, сделав над собою почти невероятное усилие, ответил:
— Концепчьона! Если только герцог сказал правду, то вы должны повиноваться вашему отцу.
Молодая девушка тихо вскрикнула, вздрогнула и залилась слезами.
Рокамболь наклонился к ней и, поцеловав ее в лоб, прошептал:
— Прощайте, до завтра. Я опять приду и, может быть, найду средство узнать правду, хотя бы эта правда была моим смертным приговором.
Мы оставили Вантюра в ту минуту, когда он осторожно убрался из домика Мурильо Деревянной Ноги, удавив старого солдата.
Насвистывая песенку, он проворно перешел границу, и первый солнечный луч застал его уже на крайней оконечности Пиренеев, отделяющих Францию от Испании.
Он перешел овраг, сел на камень, лежавший уже на французской земле, и пробормотал:
— У меня паспорт вполне соответствующий — я теперь настоящий Ионатас, и мне теперь нечего торопиться.
Затем Вантюр встал и, дойдя до первого трактира, вошел в него, переоделся в простой народный костюм, сбрил бороду и усы и, дождавшись мальпоста, доехал в нем до Байонны, откуда он и переправился в Париж, но уже не в мальпосте, а в тильбюри, которое нанял в Этампе.
Приехав в Париж, Вантюр нанял фиакр и отправился в Клиньянкур, к вдове Фипар.
Приехав туда, от отпустил извозчика и направился пешком к деревушке самого жалкого вида, где проживала вдова Фипар.
Было уже около двух часов ночи, когда Вантюр подошел к жилищу этой достопочтенной особы. Через грязные окна и щели дверей светился дрожащий огонек.
— Старуха дома, — подумал Вантюр и постучался в дверь.
— Войдите, — сказал изнутри слабый голос, — ключ в дверях.
Вантюр отворил дверь и вошел в комнатку, где на грязной соломе лежала вдова Фипар.
— Что это? — проговорил Вантюр, — уж не больна ли ты, мамашенька?
— Я уж было умерла, — ответила вдова слабым голосом.
— Умерла? Что за чепуха?
