Разум: Мы лишь оттягиваем неизбежное. Это нечестно.
Сердце: Мы не оттягиваем. Мы просто осторожны. И хотим рассказать все при встрече. У нас еще не было удобного времени, чтобы сообщить такую новость. Удобного в достаточной степени.
Разум: Мы не можем сохранить и ребенка, и Гарри. Такого просто не может случиться.
Сердце: А кто сказал, что Гарри не понравится эта новость? Кто сказал, что он нас разлюбит, откажется от нас и не согласится стать отцом ребенку?
Разум: Будь реалистом.
Сердце: Ты ужасный скептик.
Разум: А ты заблуждающийся романтик.
И подобные разговоры все продолжаются и продолжаются. Так что электронные письма просто прекрасный способ, ведь разум может ляпнуть то, о чем пожалеет сердце. Ну а свои пальцы-то я сумею удержать от лишней болтовни.
Кажется, что она просто спит. Мирная и довольная. Признаться, если бы не слабо ощутимое вздымание и опускание ее груди, всяческие провода, извивающиеся вокруг, гудки и вспышки оборудования – я бы подумала, что она мертва. Но нет, Эмили просто в очень, очень глубоком сне. Давайте не будем произносить слово «кома». Давайте будем надеяться.
В устах медсестры все звучало так просто:
– Мы войдем внутрь, и вы скажете ей, кто вы, а потом просто поговорите с ней, как обычно. Сидите и разговаривайте.
– Как обычно?
– Да. Ведите себя так, будто у вас односторонний разговор. Говорите обо всем, что делали вместе. Все, что вспомните о том времени, когда росли. Ну, вы знаете… ее любимую музыку или места, где бывали, какие-то смешные случаи…
– Понятно. – И я неожиданно забываю все, что связано с нашим прошлым. Словно я участвую в радиовикторине и все мысли в голове застыли.
– Вы думаете, она может меня слышать?
– Мы на это надеемся. Общайтесь с ней, как будто она может. И наблюдайте за реакцией. Любой.
– Она как-то реагировала до этого?
Медсестра качает головой:
– Не особо.
Я собираю волю в кулак.
– Люди ведь выходят из этого типа комы, верно?
– Мы никогда не теряем надежды, – отвечает она с мягкой улыбкой, открывая дверь в палату Эмили. – Эмили, – зовет она, – у тебя гостья, дорогая. Разве ты не счастливица?
Медсестра так обращается к Эмили, словно та сидит в постели, сияя как медный таз.
Я же, увидев ее по эту сторону стекла, испытываю потрясение. Ужас ее состояния кажется более реальным. Я пытаюсь взять себя в руки и перенять бодрый тон медсестры:
– Привет, Эм! – Звучит как-то неубедительно. – Это Дженнифер. Э-э… Дженнифер Коул. Твоя давняя подруга. Помнишь меня?
Я чувствую себя нелепо. Медсестра улыбается мне и советует:
– Попробуйте поболтать. Будьте естественны. – И с этими словами закрывает дверь.
Я остаюсь одна, и в этом нет ничего естественного. Я усаживаюсь в кресло и оглядываюсь. Это маленькая больничная палата. Высокая кровать с белым металлическим каркасом, аккуратно заправленные простыни и одеяла, которые остаются несмятыми.
Все это не отличается от больничных палат, которые можно увидеть в кино или по телевизору, когда какой-либо персонаж оказывается в коме, прикованный к кровати и аппаратам. Только это моя подруга прикована сейчас к кровати, и все происходит в реальности. Даже если и выглядит сюрреалистично.
Странным образом Эмили выглядит почти так же, как в детстве. В ней есть что-то невинное. Интересно, с чего начать разговор?
– Как ты, Эмили? – Что за глупый вопрос для начала!
Я разглядываю ее, изучая неподвижное лицо, – так же, как вы глазеете на кого-то, когда думаете, что он вас не видит. Эмили кажется безмятежной, на лице ни морщинки. Не как у Изабель, а более естественно. Как будто прошедшие годы исчезли и не оставили следа.
Я начинаю заготовленный рассказ:
– Помнишь, как мы танцевали в твоей комнате под «Куин»? И под «Дюран-Дюран»? Ты всегда говорила, что выйдешь замуж за Саймона ле Бона[41]. – Я по-прежнему чувствую себя на редкость странно. – А помнишь волосы твоего брата? Как он просил тебя их начесать и опрыскать материным лаком, пока они не становились жесткими, как доска? Твой отец тогда злился и говорил ему: «Фу!»
Я бы и сама получала удовольствие от этих воспоминаний, если бы разговор не носил такий односторонний характер. Я беру ладонь Эмили в свою, наблюдаю, жду. Подергивания ее ресниц было бы вполне достаточно. Может, движения век. Разве не так бывает в кино? Я гляжу на нее, всей душой желая увидеть какую-то реакцию. Ответь мне хоть как-нибудь, Эм.
Но ничего не происходит. Никакого чуда. Если я замолкаю, в палате повисает зловещая тишина, лишь пикают аппараты. Бесконечное пиканье…
Я продолжаю разговор.
Но, несмотря на мой долгий монолог по мотивам воспоминаний, таких личных для нас обеих, ее лицо по-прежнему остается неподвижным. Никакого движения. И я ужасно боюсь, что разочарую ее мать. Наверно, мама Эмили действительно верила, что я смогу как-то расшевелить ее дочь. Что мое письмо – некий знак. Я слышу мысленно слова медсестры: «Мы никогда не теряем надежды», но кажется, я уже ее потеряла.
