Два священника беседуют в библиотеке в облаке сигарного дыма. Один еще молод; у него круглая гладкая голова над каплуньей грудью и мохнатые брови над холодным взглядом. Другой — человек лет пятидесяти; по его осанке можно догадаться, что он высокого роста и ходит сутулясь; в его склоненной голове скрыто богатство ума, ширь кругозора. Под орлиным носом губы его постоянно дрожат, точно бессознательно творят молитвы.
Они говорят о смене епископов в своей епархии, с осторожностью высказываются о людях (так как люди, облеченные властью, опасны), свободно — об идеях (так как церковь допускает бесконечное разнообразие толкований).
— Я уверен, что будет Дейли, — говорит молодой священник.
— Не думаю. Назначат Ленгдона.
— За Дейли пятьдесят верующих против одного за Ленгдона.
— Я это знаю.
— Вы думаете, что кардинал Джойс и монсеньор Гарсон этого не знают?
— Знают, конечно. Но они знают и достоинства Ленгдона. И эти достоинства дают ему перевес.
— Перевес над толпами, которые идут за Дейли?
— Без сомнения, — сказал старший священник.
Молодой священник сделал глубокую затяжку. Он не любил старшего; он разговаривал с ним сейчас потому, что больше разговаривать было не с кем и пришлось бы заняться ненавистным чтением скучных журналов и еще более скучных книг.
— Я вас не понимаю, — сказал он.
— Решающим фактором, — сказал старший священник, — будет не количество людей, а размеры недвижимости. Или, если вам больше нравится, количество долларов. Причина общепонятна. Ленгдон представляет головку нашего прихода — богачей. Дейли обслуживает его туловище — бедноту. Но Парк-авеню растет с востока. Может быть, капитал Нью-Йорка придет и поселится в грязных улицах нашего приречья. Я полагаю так на основании недавно появившейся статьи Энкельштейна, уполномоченного по недвижимости, и того, что я слышал от Госса и юриста Реннарда. Теперь вам ясно?
— Не совсем, — буркнул молодой священник.
— Дорогой мой друг, в чем горе нашей церкви в Нью-Йорке? За ней стоят толпы — это верно. Но разве есть могущество у толпы? Мы слабы потому, что в правящем классе наше влияние слабо. Церковь бессильна, когда власть над хозяевами утрачена и ей остается один лишь народ… бессильна оказать помощь и поддержку народу. Ради толп, которые любят Дейли, мы должны завоевать правящий класс, который прислушивается к Ленгдону. Вы думаете, этого кардинал не знает? С назначением Ленгдона может резко увеличиться число вновь обращенных в нашей церкви святого Варфоломея — там, где каждому обращенному цена гораздо больше.
Звенит колокольчик в исповедальне. Молодой священник облегченно вздыхает: «Это вам» — и перекатывает сигару в другой угол круглого влажного рта. Собеседник довел его до нестерпимого раздражения; разглагольствовал бы лучше о своей теологии, знанием которой он славится.
Старший священник тушит окурок сигары и встает.
— Слава богу, — говорит он, — мы можем завоевать власть над толпой. Если на месте трущоб построить дома для богачей… и если Ленгдон станет епископом… — Он исчезает за дверью.
— Благословите меня, отец мой, ибо я согрешила, — говорит Элен у окошечка исповедальни. Она смутно различает худое лицо, раскачивающееся в такт благословению. — Я давно не исповедовалась и не причащалась. Два месяца уже. Перестала вскоре после смерти моего мальчика. Мне вдруг стало все равно, любит меня бог или нет. Любовь его была новой для меня. Я всего год как пришла к церкви. Я не знала его любви и не думала о ней. А теперь вот знаю, но мне опять все равно.
— Подумайте получше, — сказал священник, — отчего вы воздерживались от причастия. Это пока не причины.
— Верно. Может, я не хотела утешения? И когда я думала о церкви, мне сразу делалось стыдно.
— Вы знаете, когда мы попадаем во власть окамененного нечувствия, церковь предписывает нам искать помощи в святом причастии. Забудьте всякое помышление житейское, забудьте все тревоги и не носитесь со своими чувствами, ибо это мешает божественной благодати.
— Но когда я поняла, что не хочу утешения, я стала в этом упорствовать. И, осознав свой грех, как жажду самоубийства, почувствовала себя недостойной. И чем больше чувствовала себя недостойной, тем больше упорствовала.
— Чувство собственной недостойности не отчуждает христианина от тела Христова. Кто из нас достоин? Мы приемлем тело Христово не потому, что достойны его принять, но потому, что господь любит нас и сострадает нам в нужде нашей. Дочь моя, вы еще не поняли причин вашего воздержания. Ищите глубже!
