По парку раскинуто много построек; одноэтажные сооружения из некрашеных сосновых досок, вроде хижин, в которых нередко протекают крыши. Но особой любовью всех пользуется главное здание, Замок, и только самые старшие питомцы Школы нового мира удостаиваются чести занимать койку в одной из комнат верхнего этажа. Во всех комнатах Замка высокие потолки, стены обшиты деревянными панелями, а сколько воздуху! Летом здесь гораздо прохладнее, чем в хижинах, а в зимнюю сырость теплее. В самой большой комнате внизу, где когда-то была гостиная и стены до сих пор увешаны фамильными портретами, теперь столовая. Здесь проводит беседы Эмили Болтон, когда ей случается заглянуть на недельку-другую в школу, а чаще Сайрес Ленни. Раскладные столы убираются; все, кроме учителей, сидят на полу. Сайрес стоит под портретом, на котором во весь рост изображен генерал в сером мундире. У генерала борода лопатой, маленькие изящные руки; сапоги его блестят, мундир в образцовом порядке. Зато Сайресу Ленни не мешало бы побриться, ворот его грязной фланелевой рубахи расстегнут, и оттуда торчит кадык.
Он часто беседует о значении Школы нового мира, о том, что такое новый мир, что должны делать люди — «а вы, дети, в особенности», — чтобы он возник на самом деле. Прежде всего нужно многое уничтожить. Систему прибылей. Законы, защищающие прибыли. Государство, которое издает законы, защищающие прибыли. Укоренившиеся взгляды и представления, породившие государство, которое издает законы, защищающие прибыли. Совершенное общество, говорит Сайрес, в каждом из нас заложено, как зерно. Школа может только помочь ему взрасти. Разве вы создали овощи в вашем огороде? Конечно, нет. Вы обработали землю, посеяли семена, выпололи сорняки, поливали, может быть, защищали от птиц. Понятно? Вся наша школа — такой огород, а вы, дорогие дети, семена добра. Но вы же и огородники. Для того чтобы взрасти, вы должны сами ухаживать за грядами. Вот почему людьми быть гораздо труднее и гораздо интереснее, чем растениями. В вас самих и семена, и огородник, и орудия его труда. В вас самих и сорняки, и губительное действие солнца, заморозков, насекомых-вредителей. Ах, как легко размножаются сорняки; дайте им волю — и они заглушат все сады мира. Уже целый год в Европе идет война. Вот что случается, когда сорнякам дают волю. Вы читаете в газетах: «Германия заняла Польшу», «Победа австрийцев в Сербии», «Успехи Великобритании в Дарданеллах», «Итальянской армии прегражден путь за Изонцо». У нас есть карты, вы можете втыкать в них булавочки, чтобы обозначить линии фронтов. Вы можете заучить наизусть все иностранные названия. И ничего не поймете во всем этом. Дело в сорняках, дорогие детки. Все дело в сорняках, которым долгие годы позволяли расти в сердцах людей, пока они не заполнили всю Европу. Это — история. Все остальное — пропаганда. Знаете что? Возьмем одну или две грядки на нашем огороде и перестанем следить за ними. Отдадим ее сорнякам и насекомым — и посмотрим, что получится. Кто пожертвует своей грядкой? Ты, Джейн? Может быть, ты, Дадли? Все равно с твоей фасолью слишком много возни… А помидоры? Кто у нас ухаживает за помидорами? Не хочешь, Мэрион? Никто не хочет? Кому охота отдать свою маленькую грядку сорнякам? Что же сказать о мире, в котором мы живем? Он сплошь зарос сорными травами. Вы уже видите, к чему это привело в Европе. Что ж, там просто успели сильней разрастись сорняки — сад более старый. Скоро и в Америке будет не лучше. Да, страна Вашингтона и Линкольна вся поросла сорняками. Политики, банкиры, капиталисты, спекулянты… все это сорные травы. Как нам отнестись к этому? Как поступить?
Тед Ленк и Дэвид Маркэнд снова сидят вдвоем в купе спального вагона, рядом, лицом к югу. Уже конец июля; девять месяцев прошло с той поры, как они возвратились в Чикаго из висконсинской усадьбы. Они едут знойными нолями южного Иллинойса, равниной, которую американцы называют Египтом, так плоска она и так плодородна. Маис созрел; стеблями он уходит в прохладную черную почву, но колосья созданы солнцем и струят солнце вширь и вдаль мириадами отражений, весь мир вовлекая в огненную пляску, все дома, всех людей, всех животных.
— Потом не будет так жарко, — говорит Теодора, — когда мы подъедем к заливу. Там южные ветры охлаждает вода, а тут их нагревают тысячи миль земли.
— Пусть будет жарко, — говорит Маркэнд, — это хорошо, что жара.
— Что ты хочешь сказать? — Ее вопрос звучит нервно.
— Ведь мы едем в школу в Люси, чтобы творить, не так ли? Разве для творчества не нужен огонь?
— Да, по не вне нас, Дэвид. — За год она приучилась называть его Дэвид, а не Маркэнд. — Нам нужен внутренний огонь.
— Это верно.
— И такого огня у нас достаточно, ведь правда? У нас есть наша любовь и наша воля. Добрая воля. Нам ни к чему это пекло.
— Благодаря ему вызревает зерно.
— Ты так говоришь, словно только в этом одном и уверен.
Маркэнд следит за золотисто-зелеными волнами солнца и маисовом поле.
— Твои вечные сомнения, Дэвид, заставляют меня содрогаться…
