Он дрожит, как мальчик. — Как ему нужно мое тело! — Теперь она может любить свое тело, уверенное в себе, могущественное. Хорошо будет в этом человеке, в его силе, покорившейся ей, любить себя.
Его руки, которые видят, раздевают ее; она стоит неподвижно, не помогая ему и не препятствуя. Чем дальше, тем больше он ей кажется похожим на ребенка; тем крепче она уверена в себе…
На следующий день первым поездом Мэтью Корнер вернулся в Чикаго, чтобы устроить все Свои дела и приготовиться к отъезду в Калифорнию — если понадобится, месяца на три. Тед Ленк колебалась: вызвать ли Маркэнда телеграммой в Новый Орлеан или вернуться в Люси, чтобы сообщить ему о своем решении. И она поехала в Люси.
Молча они шли от мола унылыми городскими улицами. В парке ночь вдруг спустилась сразу, словно подстерегала их в ветвях деревьев. Придя в павильон, Тед сняла шляпу и стала вертеть ее в пальцах затянутой в перчатку руки. По крыше застучал дождь. Они все еще не произнесли ни звука.
— Я уезжаю в Голливуд, — были ее первые слова. — Я буду сниматься в кино.
С тех пор как она уехала в Новый Орлеан, Маркэнд знал, что надвигается катастрофа; он слепо чувствовал ее приближение. Он понял, что ее слова сказаны всерьез.
— Я телеграфировала Мэтью Корнеру и просила встретиться со мной в Новом Орлеане. Он едет тоже, чтобы все для меня устроить.
Катастрофа совсем близко. — Она разразится надо мной! — Маркэнд знал Корнера, его отношение к женщинам, его страстное влечение к Теодоре. Он почувствовал, что ему трудно говорить, так пересохло у него в горле. Но он должен убедиться во всем.
— Корнер — не кинорежиссер. Как он может это устроить?
— Он всех там знает. Он один из юристов фирмы «Сьюперб пикчерс». Он останется в Голливуде до тех пор, пока все не будет улажено должным образом.
— А его практика в Чикаго?
— Это его дело.
— Я хочу сказать одно: вряд ли Корнер станет оказывать такие услуги даром.
— Я понимаю, о чем ты думаешь. Так вот, если хочешь знать, прошлой ночью я заплатила ему.
Слишком остро, слишком глубоко ее слова врезаются в его плоть, и Дэвид Маркэнд не чувствует боли. Ее тело принадлежит ему, оно возлюбленная обитель его плоти. Вот что она сделала над собой. — Надо мной! — Агония слишком мучительна. К ее телу, которое принадлежит ему, Которым живут его нервы, его мозг, устремилось вожделение Корнера и — самое страшное! нашло в нем удовлетворение. В ее теле, в ее теле! Если нельзя стереть с него это чужое желание, чужой экстаз, ее тело должно быть уничтожено. Он сделал движение к ней, его руки уже протянулись. В конце концов, это ведь просто. Убить ее.
Теодора уронила шляпу и стояла неподвижно. — Если он убьет меня, больше не нужно ничего… Я устала… и он будет любить меня вечно.
Но его руки упали. — Это не руки старика, молодые руки у Дэвида и полные сладостной силы!
…Рана во мне…
— Нет, — сказал он, — я не убью тебя. — Почему это так безобразно? Дождь сильнее колотит по крыше павильона. Они приехали сюда, полные страсти. Дети вплетали золотую весну в лето парка. В эту весну они погружались, отдавали ей свою жизненную силу. И страсть была прекрасна, как цветы. Откуда же безобразное? — Все прошло. — Он слабо улыбнулся. — Не бойся. Желание убить тебя прошло.
— Я не боялась. Я не боюсь умереть. Я ничего не сделала, чего должна была бы стыдиться… Я просто начну использовать теперь то, что имею… без глупостей. Как человек использует свой ум.
— Только безобразное, Тед, я хотел убить безобразное. Но я понял теперь. Нельзя убить безобразное в другом. Потому что оно прежде всего во мне. Нужно взять его, и прижать к себе, и отдать ему свои соки, и прижимать к себе…
Она увидела, что он плачет.
— Извини меня, Дэвид, — сказала она.
Потом она сказала:
— Я страшно устала, — повернулась спиной к нему, расстегнула свое платье и накинула халат. В первый раз она укрыла от него свое тело и так тихо, как только могла, скользнула в постель.
Дэвид Маркэнд, лежа без сна, смотрел в ночь. Теодора уезжает в Новый Орлеан; там она сядет в поезд на Калифорнию, Помешать нельзя. Только если сказать: «Я люблю тебя. Твой уход в этот сверкающий мир для меня нестерпим, потому что я люблю тебя — только тебя. То, что ты отдала свое тело этому человеку, для меня нестерпимо, потому что я люблю тебя — только тебя. Твое падение — мое падение»… только если сказать это, можно удержать ее. Он не может сказать это, хотя знает, что любит ее, но любит по-своему, любовью, которая ей кажется такой скудной. Она должна уйти. Та часть его, которая заключена в ней, должна уйти… должна уйти в этот сверкающий мир, в похоть, в смерть.
Его тело под одеялом озябло и в то же время покрылось потом. Голова его горела, казалась слишком большой для съежившегося от холода тела. Она разбухла, наполненная легким бредом… наполненная миром.
В бреду он видел парк, землю, бесконечные воды, катившие землю в бухту, в залив… весь континент катился вниз.
