— Сейчас посмотрим. По четвергам и пятницам Стэн работает у Демарестов. Он мог бы прийти к вам в понедельник или в субботу, если вам к спеху.
— Лучше в субботу.
— Куда ему прийти?
— Я — ваш сосед.
— Сосед — сосед — сосед! — защебетала девочка.
— Вы ей понравились, сэр, — сказала женщина.
— Что ж, дети проницательны.
— Да, говорят. — Женщина рассмеялась вместе с ним.
— Она просто радуется, что весна настала. — Он схватил девочку за руки и заглянул ей в лицо; оно было бледно, темные тени лежали под глазами, светло-голубыми и смеющимися. Маркэнд сказал: — Мне кажется, у вас здесь сыро.
Она легко пошла на разговор с ним: этого чужого одобрил ее ребенок.
— Болота кругом, — сказала она спокойно. — Прошлый год у нас вся картошка сгнила, и мы не успели ее выкопать.
— Но ведь там, выше, пустует столько хорошей земли.
— Это верно, — она говорила без оживления и без горечи, — а в банке лежит столько денег.
Он увидел, как изношена простая коричневая ткань ее блузы на пышной груди.
— Женщина, которая указала мне на вашего мужа, говорила, что вы поляки. Но вы не полька?
— Стэн — поляк. А я из Канзаса.
Он посмотрел на женщину. — А ты любишь своего мужа. — И когда в субботу утром он пришел к нему — поляк, которого любила эта женщина, — Маркэнд уже знал, что тоже полюбит его.
…На восходе солнца, громыхая плугом, он подвел свою лошадь к задней калитке — высокий худощавый человек лет тридцати, немного нескладный, но стройный, сияющий, словно Восток, золотистыми волосами и светло-голубыми глазами. Он стоял на зеленой траве, а над ним щебетали тысячи птиц и распускались день и весна. Маркэнд подошел к нему совсем близко и увидел под глазами у него те же самые темные тени, от которых меркло сияние его дочери.
— Я Стэн Польдевич, — сказал он негромко.
— Я Дэв Маркэнд.
Они пожали друг другу руки.
— Вам нужно распахать землю? Как велик должен быть сад? — Его интонация была безупречна — признак музыкального слуха; но в произношение отдельных звуков вкрадывались ошибки — признак неповоротливого языка.
Они пахали вместе; серебряный гомон птиц бледнел перед золотым безмолвием солнца; и ни одно облако не омрачало утра.
Маркэнд предупредил миссис Гор, что будет занят и не придет к обеду; она кивнула и, как всегда, ничего не сказала. Но в полдень голод дал себя знать, и он сказал Стэну:
— Я пойду в дом, приготовлю чего-нибудь поесть. Вы тоже сейчас приходите. Мы поработали на совесть. Черт! И крепкие же эти корни! Надеюсь, вы не будете в претензии на мою стряпню?
— Я буду стряпать.
— Вы думаете, что умеете стряпать лучше меня?
— Уверен.
— Почему же вы так уверены? — Маркэнд рассмеялся.
— Может быть, вы — повар-профессионал?
— Ну, не совсем.
— Видите ли, до того как приехать сюда, десять лет тому назад, в Варшаве я обучался поварскому делу. Приехал, вскоре получил хорошее место — шеф-повара при салон-вагоне одного железнодорожного магната, — может быть, слышали: мистер Иейтс, Западные железные дороги. Всю страну изъездил, стряпая на него. Один раз мы крупно поспорили. Он был хороший хозяин. Но я ушел. Было это в Канзасе, в городе Мельвилль. Там я и Кристину встретил… потом. — Он помолчал, вспоминая. — Ей не нравится, что я повар. Они там, в Канзасе, мало что смыслят в этом деле… только и знают, что оладьи из кислого теста с подливкой из сорго. Они не понимают, что повар может быть художником, — он рассмеялся, — да они и в художниках мало что смыслят.
Он распряг лошадь; потом заботливо отвел ее под тень дерева на краю распаханного участка и дал ей овса.
— Вот увидите, как я умею готовить. А что у вас есть?
— Да, пожалуй, яйца найдутся и…
— Я вам сделаю омлет — _такой_ омлет…
Они пошли к дому. Из раскрытых окон слышался звон посуды. Маркэнд поспешно переступил порог. Миссис Гор стояла у плиты, на которой запевал чайник.
В воскресенье днем Дэвид Маркэнд, один, стоял на коленях на своем участке и сажал в землю семена. Тело его болело; тупую ломоту, вызванную вчерашним напряжением, он принимал как знак своего чувственного участия в жизни этой раскрытой им земли. Вчера, пока продолжалась работа, они были одно: Стэн, лошадь и он. Грубо и в то же время умело они ласкали землю до тех пор, пока земля не откликнулась на их призыв. Она раскрылась им, влажная, остро пахнущая. Потом она поднялась, черная земля, и заключила их в объятья. Только небо видело этот союз людей и лошади с вожделеющей землею. И небо, темнеющее сумерками, тоже слилось с землею и с ними… Сейчас еще длился этот союз, воплотившись в теле Маркэнда, в этой боли, им испытываемой, когда он склонил колени у раскрытого им лона земли. Он засыпал семена, ощущая землю на пальцах; он подвигался вперед, опускался на колени и сажал семена. Воскресенье. Склоняет ли Элен сейчас колени перед церковным алтарем? И к ней он так же склонялся прежде, и она раскрывалась его ласкам. — Она, которая так же плодородна и чье тело земля, еще более прекрасная…
