Всем было ясно, что преступление совершено с политической целью, и всех одинаково занимал вопрос: куда скрылись убийцы? Несомненно, что это были французы или итальянцы, наёмники корсиканского тирана; но странно, что никто не заметил их ни до, ни после преступления. Как могли они ускользнуть таким образом от общего внимания? Под конец всё-таки на сцену выступил всадник на вороном коне, которого видел собственными глазами мельник из Рабена и готов был поклясться в этом. По его словам, всадник был средних лет, ничем не отличался от других людей, и весьма вероятно, что он офицер, потому что очень уверенно сидел на коне. Странно было только то, что он закрыл себе лицо серым плащом, когда мельник проходил мимо него. Затем всадник ушёл в лес вместе с Бурдоном и исчез неизвестно куда. Правда, в день несчастия было мало людей в лесу и на полях между Гмунденом и мельницей Рабен, но всё-таки он мог попасться кому-нибудь на глаза; равным образом никто не видел его ни в окрестных деревнях, ни на большой дороге. Работники с мельницы, которые помогали молодым людям перенести раненого, поговаривали между собою втихомолку, что чёрная Кристель, вероятно, знает об этом больше других людей, потому что знакома с нечистым. Они не смели называть её вслух колдуньей, потому что боялись её, и вдобавок приходский священник в Моосе, учивший её грамоте, горячо защищал свою воспитанницу от злых толков. Но и он не мог отвергать, что Кристель плохо воспользовалась его учением и что она ведёт странную жизнь, проводя большую часть времени в лесу или горах.
Для всех было неразрешимой загадкой, каким заработком или ремеслом живёт Кристель со своим отцом Флорианом? До 1805 года Флориан ничем не отличался от своих соседей и аккуратно вёл своё хозяйство на небольшом клочке земли, который отдал ему в аренду барон Пухгейм. Хотя он был робкого нрава, но пользовался уважением в своей деревне, как трудолюбивый и богобоязненный человек. Но в 1805 году его постигло несчастье. Его единственного сына взяли в солдаты, а вслед за тем он был убит наповал при Аустерлице. Флориан помешался с горя, его природная склонность к меланхолии увеличивалась из года в год. Хозяйство его пришло в полный упадок, и он вынужден был продать свою лошадь и корову. Если бы барон Пухгейм был строгий и расчётливый человек, то, вероятно, Флориан остался бы без крова. Но у Пухгейма не было детей, а своих дальних родственников, которые должны были унаследовать его имение, он ненавидел за их преданность Наполеону. Он не заботился о том, что место, на котором жил Флориан, не приносит ему никакого дохода.
— Оно и прежде было пустопорожнее, — отвечал Пухгейм, когда его упрекали, что он держит тунеядца арендатором. — Оставьте в покое этого человека! Он всем пожертвовал для нашего императора и родины. Что удивительного в том, что поле его стало так же пусто, как его голова. На развалинах ничто не может вырасти, кроме сорной травы.
Жена Флориана давно умерла, и Кристель, не имея матери, совсем одичала при полоумном отце. Она больше жила в лесу, чем в своей хижине. Летом она собирала ягоды и травы, а зимой хворост. Благодаря такому образу жизни Кристель слыла знахаркой, и местные крестьяне, прозвали её чёрной Кристель за её чёрные волосы и глаза и смуглый цвет лица. Они приписывали ей дар узнавать болезни людей и животных, угадывать будущее и были убеждены, что она находится в непосредственных сношениях с чёртом.
В толпе, стоявшей у ворот кладбища, шли оживлённые толки о бедной Кристель. Особенно беспощадно бранили её женщины и говорили, что убийство, вероятно, не обошлось без её участия.
— Что вы болтаете всякий вздор, — сказал пожилой человек в полудеревенской и полугородской одежде, управляющий мызой барона Пухгейма. — Бедняжка Кристель никому не делает зла, а вы её порочите, как будто и в самом деле видели, как она вылетает из трубы на метле.
Женщины замолчали, но за них заступился Рупрехт, богатый крестьянин из Ауракирхена, в длиннополом голубом сюртуке с серебряными пуговицами, который, сообразно своему высокому положению в деревне, стоял в стороне от толпы.
— Как будто не всем известно, — сказал он с ядовитой улыбкой, — что она ведьма. Грех и стыд позволять такой дряни оставаться с простодушными христианами. Эта Кристель давно заслуживает хорошей порки. Только Пухгеймы могут покровительствовать подобным людям!
Слова эти задели за живое управляющего Пухгейма, который счёл нужным заступиться за честь своего господина:
— Что же он недоговаривает! — воскликнул он запальчиво, указывая пальцем на своего противника. — Сам похож на турецкого пашу, а корчит из себя барина! Верно, Кристель недостаточно низко поклонилась ему, мироеду!
