— Ох, я несчастный! Вот ведь какое искушение! Надо будет получше спрятать, иначе придётся доставать каждый раз, как только прикажешь делать какую-нибудь глупость! — простонал раб. — Но скажи мне, я не должен буду содержать себя сам? — усомнившись, поинтересовался он.
— Кастор! При всём том, что ты наворовал у меня за эти годы, ты уже мог бы жить как сатрап! Так или иначе, посмотрим… Псека, это тебе, — сказал он, обращаясь к девочке, которая в растерянности смотрела на бумагу, протянутую ей.
— Но что это, господин?
— Твоя вольная.
— А что это значит?
— Что никто никогда больше не посмеет ни бить тебя, ни продавать в публичный дом, ни навязывать свою волю. Ты свободна.
— Значит, я больше не раба? — вытаращив глаза, не веря, спросила девочка.
— Нет, ты больше не раба, детка, но можешь жить в моём доме, если тебе нравится. Ты очень умна, и думаю, мы воспитаем тебя. Кроме того, тут есть одна женщина, которая умирает от желания позаботиться о тебе, как о дочери.
Помпония сразу же, как только увидела девочку, прониклась к ней живейшей симпатией и с восторгом согласилась. Много лет назад она потеряла единственного сына, и её сильный материнский инстинкт остался нерастраченным.
— Конечно, малышка! Уж Помпония постарается, чтобы ты растолстела! Скоро станешь такой же нежной и толстой, как утка, которую отправляют в печь! А пока попробуй вот эти сладости! — и она протянула ей поднос с лакомствами.
Псека с блестящими глазами и полным ртом, казалось, ещё не верила в происходящее.
— Я свободна, — пробормотала она и, бросившись к Аврелию, со слезами обняла его. — Но я всегда буду служить тебе, господин! Только позови, и Псека сразу примчится к тебе, в ту же минуту!
Аврелий приласкал курчавую головку, слишком крупную для худенькой фигурки.
— Конечно, как же я обойдусь без тебя! — улыбнулся он, передавая малышку заботам счастливой Помпонии.
Солнце стояло уже высоко, когда Аврелий, распростившись с друзьями, уединился в своей комнате. Хотя и уставший от множества волнений, он испытывал такой ребяческий восторг, что не в силах был его сдерживать.
Упав на постель, он рассмеялся, и радость при мысли, что он жив, охватила его, но огромная усталость взяла своё, и он тут же провалился в глубокий сон.
Уже почти ночью он вышел из своей комнаты и выглянул в портик небольшого перистиля. Он спал долго, без сновидений. Теперь стоял под мраморной аркой, что вела в большой сад, и смотрел в надвигающуюся темноту.
И вдруг обнаружил рядом Кастора, который хитро улыбался, глядя на него.
— К тебе гость, патрон.
— В такое время? Скажи, что я сплю, — строго приказал он.
— Жаль бедную Лоллию Антонину! Придётся ей возвращаться в такой темноте! — удаляясь, проворчал Кастор, постаравшись, однако, чтобы хозяин его услышал.
— Лоллия? Тут? Проводи её скорее сюда! — воскликнул Аврелий, внезапно оживившись.
— Уже сделано, — смиренно сообщил слуга, указывая на стройную недвижную фигуру у входа в большой перистиль.
Аврелий подошёл к ней.
—
Она не ответила. Патриций сорвал с клумбы экзотический цветок и вставил в её причёску.
— Это был великий человек, — прошептала Лоллия, и Аврелию не понадобилось спрашивать, о ком она говорит.
— Это был римлянин, — просто ответил он, глядя на стоявшую перед ним женщину, более похожую на богиню Луны, нежели на простую смертную.
Смерть старого возлюбленного, видимо, глубоко потрясла её. Аврелий пожалел, что так грубо обратился к ней накануне вечером. Вспомнив презрительный тон, с каким намекнул на её отношения с Руфо, он устыдился, что обидел её.
Он сделал это по необходимости, но понимал, что за его здравыми рассуждениями стояла мучительная и безрассудная мужская ревность, которая не позволяет представить желанную женщину в объятиях другого человека.
Так или иначе, он не мог обижаться на Лоллию. Наверное, это судьба так решила, что он и это великолепное создание не могут встретиться даже ночью.
«Она, как и я, из такого же теста! — думал Аврелий, выдержав холодный и ироничный взгляд гостьи. — Мы с ней вместе! Что из этого может получиться?»
Неожиданно Лоллия Антонина улыбнулась, взглянув на него с достоинством и в то же время с вызовом, а потом молча повернулась и направилась прочь.
Аврелий замер, глядя ей вслед — она шла по саду с высоко поднятой головой, держась прямо и гордо, словно статуя Праксителя[71].
Ещё несколько шагов, и она исчезнет за оградой.
— О, Зевс Вседержитель! Не могу же я быть таким идиотом! — молодой человек словно очнулся, в два прыжка догнал Лоллию и преградил ей дорогу. Его сильные руки крепко стиснули её запястья. Властно и в то же время с мольбой он произнёс:
— Ты нужна мне!
Обнял её за плечи и, не ожидая ответа, повёл к себе в комнату.
— Эта годится, патрон? — спросил Кастор, подавая Публию Аврелию Стацию чёрную тогу, расшитую серебром.
— Нет, лучше что-нибудь не такое блестящее, — ответил сенатор.
