В полдень малозаметной, поросшей дорожкой Сергей свернул с шоссейки, решив перекусить на свежем воздухе. Вывел машину на полянку и остановил. Вышел и по привычке растянулся на выгоревшей траве, подставив лицо неяркому солнцу. А Женевьева повела себя непонятно. Выпорхнула из «оппеля» и закружилась вокруг парня в импровизированном танце. Протягивала руки к небу, обнимала деревья, падала на колени. Груздев приподнялся на локте и вытаращился на француженку. Никак с ума сошла! Поет, беспричинно смеется, секунды не задержится на месте. Мельтешит по полянке, полами расстегнутого пальто, как крыльями, машет, волосы, словно живые, разлетаются над головой.
— Чё она творит? — спросил изумленный Сергей у Кости, который лениво вылез из машины. — Какая-то дикошарая...
Костя перевел Сережкин вопрос Женевьеве, не найдя только подходящего слова для определения характера самой девушки. Та крутнулась на месте, опустилась возле Груздева и горячо, взахлеб заговорила, Лисовский едва успевал переводить:
— В Германию меня привезли два года назад... Насильно оторвали от родителей и отправили на каторгу... Я доила коров, пропалывала свеклу, собирала картофель, ухаживала за свиньями. С темна до темна. Вестарбайтеров держали хуже скотины... Немцы насиловали женщин... Пуцфрау, горничной, жирный боров герр Паульсен перевел десять дней назад... Приставал... Я шило приготовила. Хотела заколоть эту жирную свинью, когда ко мне полезет... Я жизни радуюсь, Серж, солнцу, свободе... Благодарю господа бога, что он сделал вас орудием всемогущего промысла...
Девушка встала на колени и, обратив наполненные слезами глаза к небу, проникновенно запела католическую молитву: «Аве, Мария».
Обед Женевьева сервировала на плащ-палатке. Копченый гусь, колбаса, яблоки, толстые ломти ржаного хлеба и бутылка французского коньяка «Камю». Сергею подала коробку сигар из баронских запасов. Парень растерянно моргал, помяв, как ему хочется курить и сколько дней он недоедал.
— Скатерть-самобранка, — подполз он к плащ-палатке, — порубаем от пуза...
Костя рассмеялся: — Погоди, Женевьева велит руки вымыть, а то кормить не будет.
— Чё?!
— Я, я, Серж, — закивала та головой.
Неподалеку пробегал тощий ручеек. Пока парни умывались, девушка пальцем водила по воде, выписывая замысловатые вензеля, потом выпрямилась и плеснула Груздеву на шею. Тот от неожиданности рявкнул по медвежьи, француженка взвизгнула от притворного испуга и убежала.
Костя ел и манерничал. Откусывая понемногу, подолгу жевал, болтал с Женевьевой. Сергей обедал всерьез, по-крестьянски плотно, не обращая внимания на своих спутников, потихоньку над ним подтрунивавших. Когда Лисовский спросил, куда он торопится, парень простодушно признался:
— Брюхо не мешок, и сверх набьешь — не лопнет! — и посоветовал другу. — Чем подъелдыкивать, сил набирайся, а то тебя от портфельчика шатает. С Женькой не равняйся, она девка, с нее и спрос невелик...
Костя насупился и молча принялся за еду, не реагируя на настойчивые расспросы Женевьевы. Сама она ела как-то по-птичьи. Нацелится глазом, отщипнет самую малость и всякий интерес к еде теряет. Уставится в небо и недвижно замрет.
— Скажи ей, Костя, пусть пошибче рубает. Тонюхонькая, соломинкой перешибешь.
— У самого язык не хуже шила, вот и говори.
— Чудной ты, паря. Обиду строишь невесть из чего... Постой, постой... Слышишь?!
— «Летающие крепости»! — вскочил Лисовский. — Ты только погляди, Сережка! Тучей прут. Тут их полтысячи, не меньше...
— На Берлин, поди, пошли, — разглядывал Груздев посверкивающие в вышине серебристые крестики.
— Нет, Берлин в северо-восточном направлении, а самолеты на юго-запад курс держат. Что там, Женевьева?
— Эльзас и Лотарингия, — ответила она, из-под ладошки наблюдая за воздушной армадой, — а выше — Рур.
— Рур пошли бомбить. Они там все с землей смешают.
— Не наша забота, — отозвался Сергей. — За чё боролись, на то и напоролись.
— А дети, женщины?
— О чем они раньше думали?! Над русскими бабами и детишками когда изголялись, о своих не думали! — потемнел Груздев и закурил. — Вправят им мозги, поумнеют, не попрут больше на рожон.
— Женщин и детей международные законы охраняют...
— Ты фрицам их растолкуй, — вскипел Сергей. — Они, поди, слыхом о них не слыхали, когда наших мордовали... Чё тень на плетень наводишь?
— Почему вы ругаетесь? — Женевьева затеребила Костю за рукав. — Отчего Серж сердитый?
— Я ему сказал, что при бомбежках женщины и дети больше всего страдают, — не остыв, взволнованно проговорил Лисовский, — а он отвечает, что немцы никого не жалели и их жалеть не следует...
— Сгори они в огне, я только порадуюсь, — лютой ненавистью сверкнули глаза француженки. — Мы им еще покажем! Спасибо! — подбежала она к Сергею и поцеловала парня.
— Чё она лижется? — обалдело отпрянул тот. — Не фига девке делать — она с поцелуями лезет!
— Она твоя союзница, — разочарованно пояснил Лисовский и, не вытерпев, добавил: — И везет же тебе, чалдон!
— Кончай ночевать! — скомандовал Сергей, прекращая неприятный для него разговор, и почувствовал, как вздрогнула, качнулась земля.
