Пить в жару не хотелось, но с другой стороны, просто так вот сунуть ей конверт с деньгами и уйти – можно и обидеть, а это уже ни к чему. Туровский и Гущин переглянулись.
– По маленькой можно, – решил Гущин.
Зимина проворно принесла из кухни тарелки, приборы, поставила банку "Завтрака туриста", кабачковую икру, нарезала вареной колбасы, на тарелках – помидоры, огурцы, пристроила хлебницу, а в центр водрузила бутылочку "Пшеничной".
– Вы уж извиняйте, что так вот, – кивнула Зимина на стол, – не ждала ведь гостей.
Гущин, круто вздохнув, налил в большие рюмки ей, Туровскому и себе.
– А ему что ж? – спросила Зимина, указав на пустую рюмку Алтунина.
– За рулем он, нельзя, – ответил Гущин.
Выпили, не чокаясь, молча, стали закусывать. Зимина едва пригубила.
– Весной памятник ставить будем, – по-деловому сказал Гущин. – Надо, чтоб земля осела.
Зимина согласно подергала головой. Гущин снова наполнил рюмки. Поднял свою и обращаясь к фотографиям, сказал:
– Вот, Юра. Тут мы, с тобой, с твоей матерью, – и посмотрев на просвет рюмку, быстро выпил. За ним, морщась, Туровский.
Глаза женщины наполнились слезами, она утерла их тыльной стороной руки, прошептала:
– Вы уж извините…
Когда бутылку прикончили, Гущин, дожевывая кусок колбасы, выразительно посмотрел на Туровского. Тот понял, вынул из нагрудного кармана конверт, сказал:
– Мария Даниловна, это вам от всех нас, – протянул он ей конверт. Тут двадцать тысяч. Это еще не все, конечно, это на первый случай.
– Господь с вами, – робко сказала Зимина. – Мне теперь ничего не нужно, всего хватит, – и глаза ее снова увлажнились.
– Мы понимаем, что никакие деньги не заменят вам и нам Юру, продолжал Туровский, – но жить-то надо.
Зимина молча подергивала головой, утирая слезы.
– Что поделать, – сказал Гущин, – такая у нас медицина. – Лучше к ним в руки не попадать. Да еще к таким врачам, как этот… Молодой, видать, и неопытный… Вот и прозевал он, наверное, нужный момент… Гнать их таких надо. Загубил он Юру. А мы ведь так его берегли. Кормили самым лучшим. Да что с него, этого лекаря, сейчас возьмешь, – тяжко дыша, Гущин махнул рукой. – Хотя такое не прощают…
Алтунин за все время не произнес ни слова. Наступила пауза. Видя, что она неловко затягивается, Туровский поднялся.
– Нам пора, Мария Даниловна, – сказал он. – Извините нас за вторжение. Если что нужно будет, звоните.
– Да-да! – подтвердил Гущин. – Вы с нами связь держите. Сева у нас под рукой всегда… В нужный момент – и он у вас… Спасибо за угощение.
– Спасибо и вам… Вы уж извините, что скромно, – она пошла провожать их. – И за деньги поклон вам, придержу на памятник Юре.
– Это лишнее, Мария Даниловна. Тратьте их, а на памятник мы найдем, это наш долг, – сказал Гущин.
Когда вышли и уселись в машину, Туровский произнес:
– Что ж, дело сделано…
Было около пяти, когда Костюкович спустился в подвал, взял последнюю канистру бензина из своего загашника, заправил машину и поехал на спортбазу.
Старик-вахтер, сидевший в дежурке, потребовал пропуск.
– Я к доктору Туровскому, – сказал Костюкович, и не останавливаясь, крутанул турникет. В красивом трехэтажном здании размещалась гостиница, спортзал, зимний бассейн, столовая и административные помещения. Где-то в стороне раздавались голоса и плеск, слышались удары по мячу – там, видимо, были летний бассейн и волейбольная площадка. Тыльную сторону базы прикрывал густой сосняк. – Хорошо устроились, – подумал Костюкович.
Навстречу шел молодой человек в джинсах, голый по пояс.
– Где мне найти Володю Покатило? – остановил его Костюкович.
– Он в спортзале железо толкает.
– Вы не могли бы его позвать?
– А что сказать?
– Скажите, знакомый.
Костюкович уселся ждать на скамеечке перед входом в здание. Покатило вышел, сощурился от сильного солнца. Он был не один, с ним еще какой-то парень.
– Володя, – позвал Костюкович.
Тот, видимо, не сразу узнал Костюковича, потом вспомнил:
– А-а, доктор! Здравствуйте. Вы ко мне, что ли? – он и приятель, оба были в плавках: сильные торсы, могучие руки, ноги. Но мышцы не такие, как у гимнастов, не рельефные, а типичные для пловцов – сглаженные.
– К вам, Володя. Присядьте. У меня несколько вопросов.
– Я не помешаю? – спросил второй.
– Нет, – ответил Костюкович, понимая, что невоспитанность отказом не исправишь. – Володя, вы говорили мне, что перед аварией у Зимина болела голова и на несколько секунд он потерял зрение, что иногда жаловался на головные боли.
– Да.
– Они часто его беспокоили после первой аварии в январе?
– Случалось.
– Он обращался к врачам?
– Нет, зачем? У нас свой доктор, Туровский Олег Константинович. Давал ему какие-то таблетки.
– Что ты гонишь, Володька! – вмешался парень. – Юрок говорил мне, что головные боли случались еще до зимней аварии. Он скрывал от Туровского, боялся, чтоб не отчислили, пожаловался только после зимней аварии.
– Следователь ГАИ сказал мне, что зимой вы тоже были с Зиминым в машине? – спросил Костюкович у Покатило.
– Да.
– Гаишник вспомнил, что Зимин потом объяснял: мол, сперва его затошнило, потом на какие-то секунды потерял зрение – и тут случилось. Вы тоже пострадали тогда?
