На пятиминутке Костюкович сидел, помаргивая слипавшимися воспаленными глазами, его покачивало, готов был тут же в ординаторской растянуться на полу, но только бы вырубиться из яви, уплыть в глубину сна. Когда все разговоры шли уже к концу, неожиданно вошел главврач. У него была страсть делать такие неожиданные налеты в отделения и устраивать профилактические разносы, поскольку повод для этого в любом отделении можно было найти всегда. Длилась говорильня час; персонально Костюковича ничто, слава Богу, не касалось, слушал он громоподобные речи главного вполуха. Наконец, в начале двенадцатого все закончилось. Но тут позвонила начмед, Костюковича поймали уже в коридоре и вернули к телефону.
– Марк Григорьевич, где история умершего Зимина?
– Я после ночи, Варвара Андреевна, только сейчас освободился, собирался к вам, – сказал он.
– Давайте быстренько…
Он поднялся этажом выше.
– Садитесь, Марк Григорьевич, есть разговор, – сказала начмед, когда он вошел. – Как ночь была?
– Кошмар, – коротко ответил он, подавая ей бумаги.
– Приезжали за трупом Зимина, а у меня – ничего, где его история болезни? – она постучала по бумагам пальцем с коротко остриженным ногтем (еще недавно была хирургом, привычка так стричь ногти сохранилась). – Я сказала, что после трех все будет готово. Так что вот-вот… – взглянула на электрочасы, висевшие над дверью.
– Но вскрытия еще не было, – сказал Костюкович.
– Я тут выдержала осаду. Почитайте, – начмед протянула ему листок.
Это было заявление матери Зимина с категорическим требованием не производить вскрытия, а немедленно выдать ей тело сына.
– Но мы же не имеем права без вскрытия, – сказал Костюкович. – Тем более, если умирает молодой человек.
– Это я все знаю, – раздраженно произнесла начмед. – Но мать закатила такую истерику, стоял такой крик, отпаивали валерьянкой. Это длилось час. И я сдалась: сказала, что не буду возражать, решу, как только ознакомлюсь с историей болезни.
– Нет, Варвара Андреевна, я возражаю, – сказал Костюкович.
– Странно, – сказала она, зная, что обычно врачи не очень любят вскрытие, боясь, что не подтвердится их диагноз. – А что так, Марк Григорьевич?
– Это тот случай, когда хотелось бы знать причину такой дикой гипертонии у молодого здоровенного парня.
– Как хотите, – она недовольно пожала плечами, словно говоря: "У тебя что, других забот мало?" – Попросите доктора Каширгову, чтоб вскрывали сейчас, – сказал он. Родственников Зимина поставим перед фактом, скажете, что произошло недоразумение, забыли предупредить патологоанатомов и кто-то из них произвел обычную плановую аутопсию [вскрытие умершего]. В крайнем случае подставляйте меня, мол, виноват лечащий врач, не знавший о вашем разрешении выдать тело. Пусть набрасываются на меня: но не думаю, что для матери это уже будет существенно.
– Что вы меня учите! Вы хотите аутопсию, чтоб было официально – будь по-вашему! Казалось бы, я должна требовать вскрытия, это мое право и обязанность, а получается вроде мы поменялись ролями, – недовольно произнесла начмед и позвонила в патологоанатомическое отделение. Трубку взяла заведующая – доктор Каширгова.
– Сажи Алимовна, тут у нас возникла коллизия, – сказала начмед. – В субботу умер больной доктора Костюковича, молодой парень, спортсмен. Труп у вас. Нужно срочно вскрыть. Доктор Костюкович сейчас принесет вам историю болезни, расскажет, в чем дело… Хорошо… Нет, он уверен, что диагнозы совпадут.
Закончив разговор, она обратилась к Костюковичу: – Идите, Марк Григорьевич, Сажи Алимовна ждет вас… И все-таки не возьму в толк, зачем вам эти сложности? В конце концов ответственность несу я, начмед, за то, что разрешила выдать тело без вскрытия. А вы мне не дали нарушить закон, хмыкнула она…
Устало спускаясь вниз, Костюкович понял, что до обеда вряд ли вырвется отсюда домой…
Они сидели вдвоем в маленькой комнате, приспособленной под кабинет, где стены были увешаны вымпелами, а на стеллаже стояли сияющие нержавеющим металлом спортивные призы – кубки разной формы и достоинства: республиканские, союзные, международные; были среди них и очень престижные. Сюда, на второй этаж, через распахнутое окно с дорожек бассейна, где тренировались пловцы, доносились голоса и плеск воды.
Старший тренер сборной Виктор Петрович Гущин, высокий, тяжелый, с мощно обвисающими плечами стоял у окна, бросал иногда туда рассеянный взгляд и разговаривал с врачом команды Олегом Константиновичем Туровским, сидевшим на узеньком диванчике.
– Ты все уладил в больнице? – спросил Гущин.
– Да. Мать написала заявление. Начмед долго упиралась, кочевряжилась, но мать с трудом умолила ее, – ответил Туровский.
– Поминки нужно по высшему разряду. Понял? Тут жмотничать нельзя. Надо дать Алтунину сумму, составить список продуктов, пусть садится в машину и шурует. Скажи ему, чтоб водку брал красивую, на винте, а не в зеленых клизмах, минералки с запасом… – Он снова подошел к окну. На светлом фоне его могучие плечи казались еще шире от легкой, особого кроя, спортивной куртки. – Теперь вот что, Олег: матери надо помочь, единовременную сумму. Понял?
