– Это вас Чердынцев подослал? У самого силенок не хватило, так он к полиции обратился? Очень мило…
– Что же друг гимназического детства от вас хотел? – спросил Ванзаров.
– Он мне не друг и никогда им не был. И не стоит делать невинные глаза, вам это не идет. Все вы отлично знаете…
– Могу предположить, что чиновника Государственного банка вдруг заинтересовал ваш старый учитель. Я прав?
– Стоило для этого руку ломать… – Марков уже смог шевельнуть раненой конечностью.
– Прошу простить, я не хотел причинять вам боль, вы не оставили мне выбора.
Марков присмотрелся: юнец говорил исключительно серьезно.
– В полиции служите, а такой благородный…
– Могу принять это как комплимент для нашего окончательного примирения, – сказал Ванзаров. – Не скрою: господин Федоров исключительно меня интересует.
– Так спросите у Чердынцева. Он же ходил в его любимых учениках.
– Непременно спросим… Но и ваше мнение чрезвычайно ценно. Не возражаете?
– Извольте… – сказал Марков и только сейчас заметил кофейный след на штанах. Очень мило. Как в таком виде идти на службу? И домой раньше времени показаться нельзя. Начнутся расспросы: «где» да «что». Просто безвыходное положение. Разве полой пиджака прикрыть…
– Как я понимаю, господин Федоров много лет приглашал вас на майские посиделки, но пойти вы решились только вчера. В чем причина?
– Нет причины, – быстро ответил Марков.
– Только не говорите, что замучила совесть и вам стало жалко всеми забытого старика.
– Вы совершенно правы, господин Ванзаров: замучила совесть.
– Какой удивительный случай для психологии: сразу четверых совершенно разных людей в один миг замучила совесть. Чтобы ее успокоить, они приходят к учителю, которого тихо ненавидят, презирают и забыли о его существовании. На веселых посиделках, больше похожих на поминки, терпят его безумства, сидят молча, словно воды в рот набрав, и чего-то упорно ждут. Чем же завлек вас бедняга Федоров? Что он вам пообещал?
Марков потер пятно на штанине, отчего оно только расползлось.
– Вы ошибаетесь, господин сыщик.
– Сыщики в криминальных романчиках за пять копеек. Я чиновник особых поручений, – привычно поправил Ванзаров. – И я не ошибаюсь. Но не могу уловить какой-то факт, простой и очевидный, который так бросается в глаза, что разглядеть его нет никаких возможностей. А вы помочь не хотите…
– Так вас Чердынцев не посылал?
– Почему это вас так беспокоит?
– Не люблю этого типа, – ответил Марков достаточно искренно.
Очевидно, чиновник дворцового управления ловко выскользнул из круга опасных тем. И поймать его в этот раз не удалось.
– Как вы полагаете, что Федоров мог изобрести такого, чтобы поразить всех гостей? – спросил Ванзаров.
– В лучшем случае – дурацкий фокус. Он ведь только языком болтать горазд.
– А Нарышкин ему для чего?
– По хозяйству помогает… Не имею точного представления. Прошу простить, но мне на службу пора…
Ванзаров обещал долго не задержать. Только один вопрос.
– За что господина Федорова могли бы убить?
– Убить? – в точности повторив интонацию Таккеля, удивился Марков. – Убивать его следовало, когда он нас, бедных гимназистов, доводил до исступления своими придирками и требованиями выучить химию назубок. Химия, видите ли, – это жизнь, как он повторял. А кому теперь нужен этот безнадежный пьяница?
– Вы правы, старики никому не нужны…
– Вы позволите? – спросил Марков, теребя шляпу.
Задерживать его не стали. Ванзаров только обещал обратиться еще раз, если случится такая необходимость. Но и то в исключительном случае. Он пожелал скорейшего восстановления руки и покинул кафе, так и не притронувшись к чаю. Марков оглянулся и с огорчением понял, что внимание к его персоне не ослабло. Напротив, опоздавшим на представление уже пересказывали случившееся и незаметно показывали на него пальцем. Чего он и боялся. Нет, бежать отсюда без оглядки и обходить далекой стороной. Ах, эти черные фартучки…
Газета «Царскосельский вестник» выходила раз в неделю на двух листках и занимала одноэтажное здание бывшего каретного сарая. Отсутствие городских новостей главный редактор Любимов замещал пространными статьями на разнообразные темы: от новейших способов выращивания роз до размышлений о смысле жизни вообще и необходимости пороть детей в частности. Газетные площади, на которые не хватало пера редактора, закрывались перепечатками из вчерашних петербургских газет. При всей незатейливости местного органа газетка пользовалась любовью горожан. Мальчишки-газетчики торговали и столичными изданиями, но «Вестник» раскупался на корню. Ничем иным, кроме местного патриотизма, объяснить этот феномен было невозможно.
Редактор Любимов как раз сидел над трудной статейкой о необходимости любить ближнего своего как самого себя, когда в редакции появился огромный господин, принесший с собой запах немытого тела и свежего перегара.
– Где тут… Кто… – провозгласил он, обведя комнату мутным взглядом.
Подобного обхождения Любимов не переносил. Однажды выставил пьяного купца, который требовал напечатать свой портрет во всю первую страницу.
– Что вам угодно? – строго спросил он.
