Норов, в свою очередь, испытывал к Гаврюшкину глубокую симпатию. Во-первых, тот был честен и искренен, а во-вторых, у него имелись идеалы. И пусть он, по мнению Норова, подчас заблуждался, но в отличие от подавляющего большинства окружающих, он думал не о том, чтобы набить карман или, во всяком случае, не только об этом. К тому же он был далеко не дурак, просто слишком категоричен, прямолинеен и упрям. Свою роль в отношении к нему Норова играло и то, что вырос Гаврюшкин тоже без отца, с матерью, пропадавшей на работе с утра до вечера.
Несмотря на железные кулаки и топорные суждения, душу Гаврюшкин имел ранимую и даже писал стихи, – по преимуществу патриотические и пафосные. В день рождения Норова он обязательно подносил ему длинный рифмованный панегирик, который с чувством оглашал в приемной, в присутствии секретарей и других охранников. Свое чтение Гаврюшкин предварял скромным объявлением: «Я – не Лермонтов, не Пушкин, я – простой поэт Гаврюшкин».
«Простого поэта» Норов устроил на заочное отделение в университет, на факультет менеджмента. На занятиях Гаврюшкин почти не появлялся, ему не хватало времени, но удовлетворительные оценки ему ставили, зная, кем и у кого он работает. Ректор университета не раз обращался к Норову с различными просьбами; от снижения коммунальных платежей до выделения квартир сотрудникам.
Когда в приемной Норова появилась Анна, высокая, худая, круглоглазая, нескладная и необычная, Гаврюшкин почувствовал в ней родственную душу и потянулся к ней. Его ухаживания Норов заметил и препятствовать им не стал; сам он в ту пору о близких отношениях с Анной даже не помышлял. Другое дело, что к романам сотрудников в своем непосредственном окружении Норов относился отрицательно, считая, что работе они мешают, а вот утечке служебной информации способствуют. Но ему нравились оба; хотя Анна была образованнее и умнее, они подходили друг другу; в их характерах было много общего. К тому же они стали бы очень красивой яркой парой, и мысленно Норов решил сделать исключение. Но этого не потребовалось,– Анна Гаврюшкина отшила.
* * *
Начальник охраны Норова подворовывал, к чему Норов до поры до времени заставлял себя относиться терпимо. Но когда тот, накопив деньжат, открыл рюмочную, а при ней, как водится, и ломбард, где опустившихся пьяниц за лишний стакан бесстыдно обирали до последней нитки, Норов счел, что это уже слишком, и начальника уволил, а на его место поставил Гаврюшкина.
Такое повышение подразумевало существенную прибавку к окладу и гарантируемую близость к начальственному телу; Гаврюшкину едва исполнилось двадцать пять лет, он был счастлив и принялся дрючить охрану с таким энтузиазмом, что Норову даже приходилось вмешиваться и заступаться за ребят.
Помимо этого Гаврюшкин, жаждавший социальной справедливости, одолевал Норова намеками, по его мнению, тонкими.
–Пал Саныч, – начинал он в машине, оборачиваясь к Норову с переднего сиденья.– Почему, по-вашему, у нас в Саратове, что ни глава районной администрации – то конченный жулик! Ведь в других городах такого нет! Вон, например, Лошкарев, с Ленинского района, где у нас офис, не то сорок, не то пятьдесят ларьков воткнул и на жену их оформил. Водкой в них торгует и куревом, притом круглосуточно! Нормально, да?! Мало ему, что у него два магазина, кафе и салон красоты! Да он с одного только крытого рынка, знаете, сколько имеет?!
–Не знаю,– отзывался Норов.– Пусть имеет.
На самом деле, у него давно чесались руки вышвырнуть из администрации этого самого Лошкарева, с беспримерной наглостью тащившего во все четыре стороны. Но Лошкарев был ставленником первого зама и исправно пополнял «черную» кассу мэрии ежемесячными взносами, отнюдь не малыми. Пополняли ее и все другие главы администраций, тоже воровавшие, но они постоянно жаловались на трудности и просили уменьшить сумму оброка, а Лошкарев не ныл и не просил, а потому пребывал в администрации на хорошем счету.
Из этих тайных наличных денег финансировались выборы, а также некоторые социальные проекты, на которые в муниципальном бюджете не хватало средств. Сколько при этом главы администраций брали себе, и сколько оседало в карманах первого зама, можно было только догадываться. Система была порочной и насквозь гнилой, но ничего другого в условиях, в которых приходилось работать, Норов предложить не мог, – приходилось мириться.
Обсуждать с Гаврюшкиным проблемы коррупции в мэрии Норов не собирался и делал вид, что его это не касается.
–Лошкарев богаче вас в десять раз! – не унимался Гаврюшкин.
–Ну и что?
–Как это – что?! Вы – зам, а он – глава администрации! Вы же главнее!
–Я же не по воровству главнее. Тебе-то до этого какое дело?
–Да мне за державу обидно! Ведь страну на глазах растаскивают! Хоть пулемет в руки бери! Я бы их всех лично расстрелял! Пал Саныч, может, вы меня куда-нибудь определите, а? Я хоть в одном месте порядок наведу! Вы ж меня знаете! Копейки не украду!