Предприятие было лидером на рынке наружной рекламы, владело большим количеством конструкций, расположенных в лучших местах города. Согласно рассылаемым «Наружной рекламой» прайс-листам, фотокопии которых фигурировали в статье, цены предлагались выше средних рыночных; заполняемость конструкций была очень хорошей. Простая арифметика показывала, что «Наружная реклама» ежегодно зарабатывала миллионы долларов чистой прибыли. Однако, официальная выручка, показываемая предприятием в своих отчетах из года в год, оставалась смехотворной. То есть, в бюджет города деньги не попадали.
«Наружная реклама» относилась к департаменту Норова и находилась в его подчинении. Автор статьи желал знать: куда идут огромные средства, получаемые предприятием? Не прямиком ли в карман заместителя мэра Павла Александровича Норова? Свои сомнения он адресовал городской прокуратуре. По сути, это был донос.
Издавал газетку некто Шкуратов, он же являлся автором статьи, – с сотрудниками у него было не густо. Лет ему было за сорок; высокий, неопрятный, с мятым лицом сильно поющего человека, в очках, с беспокойным, бегающим взглядом и длинными, обвислыми усами, он был наполовину еврей, наполовину татарин. В журналистских кругах у него было прозвище Шкура, – отчасти из-за фамилии, отчасти в силу продажности, выдающейся даже для этих кругов. Статьи он подписывал псевдонимом Курт Аджикин.
Он дважды был на приеме у Норова, отвечавшего в мэрии за работу со средствами массовой информации, предлагал свои услуги, обещал за ежемесячные субсидии публиковать в своем листке компромат на врагов Норова. В принципе, можно было и согласиться, но просил слишком много, да и впечатление производил неприятное, и Норов ему отказал.
Статья Шкуры, видимо, была его местью. Норов был известной в городе фигурой, про него писали часто и далеко не всегда лестно. На статейку Курта Аджикина можно было бы вовсе не обращать внимания, если бы не одно обстоятельство: документы внутренней отчетности, ксерокопии которых публиковал Шкура, были подлинными. Упомянутые в статье нарушения выявил не он, а аудиторы, которые, по запросу Анны, в течение нескольких месяцев осуществляли негласную внутреннюю проверку «Наружной рекламы». Их доклад Анна передала лично Норову, кроме них двоих его никто не видел.
Вопрос заключался в том, каким образом документы попали к Шкуре?
* * *
Гаврюшкин пришел к Норову прямо из армии, из ВДВ по чьей-то рекомендации. Двухметрового роста, худощавый, мускулистый, черноволосый и черноглазый, Гаврюшкин был очень красив, мужественной красотой, хотя его несколько портила угрюмость. На окружающих он смотрел подозрительно и враждебно, редко улыбался, и улыбка не шла ему, – получалась нервной и вымученной, будто приклеенной.
Как все в десантуре, Гаврюшкин был убежденным патриотом. Распад Союза был для него катастрофой и национальным позором; разрушение армии он переживал как личную трагедию; в демократию не верил ни минуты, Горбачева считал предателем и агентом Запада, и повторял, что Россию спасет лишь твердая рука. Впрочем, в этом он не был оригинален, – девяносто процентов российского населения в те годы вздыхало о Сталине, который, по народному мнению, один и мог навести порядок.
В личной охране Норова в разное время работало от шести до восьми парней, не считая начальника охраны и водителей. Норов взял и Гаврюшкина. К своим обязанностям тот относился истово, бросался выполнять любое поручение Норова, расстраивался, если что-то у него не получалось. Начальника охраны он беспрерывно одолевал требованиями усилить меры безопасности шефа.
Своим рвением он вызывал раздражение и насмешки других ребят, но их мнение его не волновало. Гаврюшкин считал их трусами, лентяями и жуликами, способными лишь откручивать на бензине, да нажираться в ресторанах до отвала за счет Норова. Он даже пробовал докладывать об их недостойном поведении Норову, но тот это пресек, – он не выносил доносов.
Был бы на месте Гаврюшкина кто-то другой, охранники давно разобрались бы с ним по-свойски, но связываться с Гаврюшкиным было накладно, – в армии он дважды выигрывал чемпионат Приволжского округа по единоборствам и мог отправить на длительное лечение любого.
К Норову Гаврюшкин относился с обожанием, несмотря на большую разницу в росте, копировал его движения и резкие жесты, повторял слова и выражения. Норов, например, не клал на стол мелкие предметы, вроде блокнота или телефона, а небрежно и ловко швырял их, заставляя катиться вдоль поверхности. Секретарша как-то по секрету со смехом поведала Норову, что Гаврюшкин стал поступать точно так же, причем, по ее словам, тот нарочно репетировал этот трюк, когда думал, что его не видят.