–Слушай, а может быть, мне тоже в шведы записаться? Во мне есть что-то шведское, я чувствую. Что ты на меня так уставилась, шведов не видела? Чистокровный швед. Рост – два метра, вес – центнер, волосы светлые, ну, те, восемь волос, что остались. Взгляд бессмысленный и свирепый. Мама -шведка, папа – не знаю, думаю, швед. Дедушка – швед, ну, может, чуток татарин, у шведов в родне это случается.
Она села рядом, он обнял ее и притянул к себе; стул под ней качнулся, она вскрикнула.
–Не бойся, дитя, ты со старым шведом. Мы, шведы, грубы и безыскусны. Мы не умеем ласкать женщин…
Он соскочил со стула, встал возле нее и запустил руки под ее свободное платье. Он вел губами по ее высокой шее и одновременно его руки медленно двигались под платьем от круглых коленей, вверх к бедрам, по теплой, мягкой коже. Они замирали на животе, на груди, чуть сжимали ее и вновь возвращались к длинным ногам.
–А что шведы делают с женщинами? – вздрагивая и закрывая глаза спросила она.
–Мы берем их молча и свирепо, – прошептал он ей на ухо.
–Как страшно!…– отозвалась она тоже шепотом.
–Закрой глаза.
–Уже закрыла.
–Теперь сиди и не двигайся.
–Ты возьмешь меня свирепо?
–Я не умею иначе.
–Мне вообще нельзя открывать глаз?
–Молчи!
Сиденье ее стула находилось на уровне его бедер. Не отрываясь губами от ее лица, он потянул вниз узкую полоску трусиков.
–С меня что-то снимают?
Они оба уже задыхались.
–Тише. Я же велел молчать и не двигаться!
–Молчу. Замерла.
Не открывая глаз, она стащила с него фуфайку и футболку. Обхватив руками его мускулистую твердую спину, гладила шею и широкие плечи, останавливаясь и сжимая пальцами, будто пытаясь запомнить каждую выпуклость. Внизу она была уже открытой и влажной, ждущей; он вошел в нее медленно, будто вплыл.
–Можно я все-таки буду немного двигаться? – на ухо попросила она, подаваясь ему навстречу.– Ну, пожалуйста… чуть-чуть…
Он подхватил ее согнутые в коленях ноги, и их тела, погруженные друг в друга, слитые в одно, начали свой танец, без труда находя единый такт. Она негромко постанывала. Он молча бросал взгляд то на ее длинные полные разведенные ноги, то на красивое лицо с чувственными приоткрытыми губами и закрытыми глазами, и жгучее желание мешалось в нем с восхищением.
* * *
Однажды шестнадцатилетний Норов был в гостях у одноклассника, и тот по секрету показал ему Евангелие от Иоанна, тоненькую книжечку, напечатанную еще до революции, непривычным шрифтом с «ятями» и «ерами». Евангелие осталось от умершей бабушки, по тем временам оно являлось книгой полузапрещенной; родители его прятали, но приятель нашел.
Едва взяв Евангелие в руки, Норов испытал какое-то особое волнение, как будто он нашел то, о чем давно и тайно мечтал, еще не понимая, что мечтает именно об этом. Он выпросил Евангелие у приятеля на ночь, вернувшись домой, закрылся у себя в комнате и нетерпеливо начал читать. Чтение с первых же слов захватило его; он будто полетел.
Он уверовал сразу, безоговорочно, всей душой, в каждый эпизод, в каждое слово. В отличие от матери, сестры, учителей в школе, одноклассников и ребят в секции, он никогда не был до конца атеистом; понимание жизни как способа существования белковых тел, отсутствие в мироздании высшего смысла казалось ему абсурдным, даже оскорбительным. Он с раннего детства ощущал присутствие в своей жизни некой непостижимой силы, но не умел ее назвать, не смел к ней обратиться. И вот сейчас он получал подтверждение всем своим предчувствиям. Он был прав: таинственная сила была рядом, она была мудрой, любящей, всемогущей и всепрощающей. Она называлась Бог. Бог любил и ждал его, он доверился Ему.
Его одиночество закончилось, его жизнь обрела смысл, и все вокруг обрело смысл. Он читал всю ночь, не смыкая глаз, плакал и брался переписывать. Под утро он заснул в полном изнеможении, успокоенный, всех любящий и всех простивший, со всеми примиренный.
* * *
Несмотря на прозрение, он долго не решался пойти в церковь. Среди его знакомых не было никого, кто посещал бы службы, что-то знал о церковной жизни или читал духовные книги; религия считалась уделом невежественных деревенских старух. Сходить в церковь означало совершить запретный поступок, если бы об этом узнали в школе или дома, по голове бы не погладили. Однако его страшило не это, а то, что он не имел представления о том, как вести себя в церкви; он не знал ни одной молитвы, он даже креститься правильно не умел. Но где еще, если не в церкви он мог увидеть Бога, прикоснуться к нему?
В Саратове, с его почти миллионным населением, в ту пору было лишь два действующих храма: оба располагались в старом центре, посреди частного сектора. Норов отправился в церковь Петра и Павла, она была поменьше и попроще, не так отпугивала. Должно быть, в глубине души он надеялся, что Бог пошлет ему знак, даст понять, что принимает его к себе, что отныне Норов будет с Ним, с Богом.