Вспомнились слова наставника, бабушки Юя: первоклассный палач, стоя перед эшафотом, не должен видеть живого человека, в его глазах преступник должен представлять собой лишь набор мышц, внутренних органов и костей. После сорока с лишним лет работы Чжао Цзя уже достиг этой высшей точки просветления, но сегодня сердце его вдруг охватило какое-то волнение. Он собственноручно исполнял казни уже более десяти лет, своими руками казнил почти тысячу человек, но впервые видел перед собой мужское тело такой идеальной красоты и выверенных пропорций. Высокий нос, широкий рот, брови вразлет, глаза-звезды, рельефная мускулатура, плоский живот, кожа цвета старой меди. Тем паче лицо этого типа привлекало к себе взгляд постоянно витавшей на физиономии язвительной усмешкой. Пока Чжао Цзя всматривался в смертника, тот тоже рассматривал Чжао Цзя. Из-за этого Чжао Цзя стало стыдно, словно набедокурившему ребенку, который не смеет предстать на суд главы семьи.
Рядом с плацем были установлены три черных стальных орудия, вокруг которых хлопотали с десяток солдат и унтерофицеров. Три выстрела подряд напугали Чжао Цзя, в ушах зазвенело, на какое-то время он оглох. Очень быстро ноздрей достигла сильная пороховая вонь из жерл. Преступник чуть заметно кивнул в сторону пушек, словно выражая одобрение выучке артиллеристов. Чжао Цзя еще не оправился от испуга, как из жерл снова вылетели вспышки огня, а вслед за ними послышался грохот залпа. На траву за орудиями выкатились блестящие золотистые гильзы. Они были горячие, и обожженная трава закурилась дымком. Затем громыхнул третий залп, артиллерийская прислуга замерла у орудий по стойке «смирно». Было ясно, что они свою работу выполнили. Среди эха орудийных раскатов чья-то луженая глотка выкрикнула:
– На караул!
Три тысячи солдат одновременно подняли к голове винтовки «Манлихер». С начала казни на плацу вдруг вырос целый лес оружия, сверкающего синевато-металлическим блеском. От этой воинственной мощи в Чжао Цзя все замирало. За долгие годы пребывания в Пекине он видел строевые занятия императорской гвардии, но их подготовка не шла ни в какое сравнение с тем, что происходило перед его глазами сейчас. Он ощутил слабость в душе, стало очень не по себе. Палач полностью утратил былую самоуверенность и спокойствие, хранившие его во время казней у Прохода на овощной рынок.
Выстроившиеся на плацу солдаты и верховые офицеры застыли в караульной стойке, приветствуя главнокомандующего. Под звонкие звуки труб и ритмичное громыхание литавр большой паланкин с зеленой бархатной крышей и восемью носильщиками, походивший скорее на многопалубный корабль, проплыл по дорожке между тополей сбоку от плаца, приблизился к столбу, где должна была проходить казнь, и плавно опустился на землю. Со скамеечкой для спуска подбежал молодой солдат, поставил ее и по ходу дела открыл занавеску. Из паланкина вышел высокопоставленный чиновник с красным шариком на шапке, человек крупного телосложения, с большими ушами, квадратным лицом и усиками в форме откидных черт, составляющих иероглиф «восемь». Чжао Цзя узнал этого господина. Двадцать три года назад это был один из детей чиновников, с кем его связывали приятельские отношения: командующий воссозданной по западным устоям армией генерал-губернатор Юань Шикай, его превосходительство Юань, посчитавший возможным выступить против установлений правящей династии и вызвать Чжао Цзя прямо из Пекина в Тяньцзинь для проведения казни.
Поверх военной формы у его превосходительства Юаня была наброшена шуба на лисьем меху. Выглядел он могущественно. Помахав войскам, он уселся на покрытое тигровой шкурой кресло. Дежурный офицер впереди отряда верховых громко скомандовал:
– Отставить караул!
Солдаты немедленно и с оглушительным лязгом опустили винтовки к ногам. Молодой офицер с синюшным лицом и желтыми зубами, держа в руке лист бумаги, наклонился, изогнувшись, к его превосходительству Юаню и что-то прошептал. Нахмурившись, главнокомандующий отвернул лицо в сторону, будто у этого офицера плохо пахло изо рта, но обладатель желтых зубов вовсе не смутился и даже придвинулся поближе. Чжао Цзя, конечно, не мог знать, да может никогда и не узнает, что этот смуглый и худой молодой человек с желтыми зубами – не кто иной, как Чжан Сюнь, который впоследствии прославится как мятежный полководец[98]. Чжао Цзя в душе переживал за Юань Шикая, он решил, что запах изо рта офицера действительно мог быть весьма отвратительный. Когда, наконец, Чжан Сюнь закончил разглагольствования, Юань Шикай кивнул и опять устроился в кресле как прежде. Чжан Сюнь встал на высокую табуретку и громким голосом зачитал содержание бумаги:
