Смерть пахнет сандалом полностью

К этому моменту Чжао Цзя почувствовал, что изнемогает от усталости. Не так давно казнили шестерку благородных мужей[106], это была большая работа, которая потрясла не то что весь Китай, весь мир. Чтобы отблагодарить сановника Лю Гуанди за благосклонность к ним, Чжао Цзя вместе с подмастерьями наточил подзаржавевший меч, именовавшийся торжественно «Главнокомандующим», орудие с зубцами, как волчьи клыки. Наточили его так, что он падающий волос перерубал. Благодаря этому его превосходительству Лю и остальным пяти мужам было доставлено удовольствие от стремительности лучшего в Поднебесной безболезненного клинка. Отрубая головы сановникам «Главнокомандующим», Чжао Цзя действительно ощущал, что орудует мечом, как ветер или как молния. Наверно, чиновники лишь почувствовали, как дунул ветерок над шеей, а головы их уже отлетели прочь. Из-за слишком высокой скорости меча одно безголовое тело поползло вперед, другое резко подпрыгнуло. Выражения лиц были совсем как живые. Чжао Цзя полагал, что довольно долгое время после расставания с телами головы еще могли долго обостренно обдумывать что-то. После казни шести благородных мужей по столице расползлись слухи о чудесах, придуманные самими палачами из министерства наказаний. Рассказы обрастали все новыми подробностями: например, безголовое тело господина Тань Люяна якобы подбежало к наблюдавшему за казнью чиновнику судебной палаты Ган И и отвесило тому оплеуху. А откатившаяся голова его превосходительства Лю будто бы декламировала стихи, причем так громко, что это слышали собственными ушами тысячи человек. Хотя эта великолепно выполненная работа потрясла всех, она не свалила с ног бабушку Чжао Цзя, а от нынешней «Казни тысячи усекновений» в Тяньцзине какого-то незначительного командира верховой охраны знаменитый первый палач империи устал так, что ноги не держали, не говоря уже о необъяснимо пылающих руках.

Четыреста девяносто девятым ударом Чжао Цзя отсек Цяню нос. К тому времени изо рта Цяня шла лишь кровавая пена, он не произносил ни звука, прежде вскинутая стальная шея тоже свесилась на грудь.

Наконец, Чжао Цзя одним ударом пронзил сердце Цяня, с ножа закапала черная кровь, похожая на переваренную сахарную глазурь. Запах был особенно силен, и Чжао Цзя снова ощутил привкус тошноты. Острием ножа он вырезал кусок сердца Цяня, свесил голову и, глядя себе в ноги, огласил:

– Усекновение пятисотое, прошу его превосходительство засвидетельствовать казнь.

Ночью восьмого дня двенадцатого месяца на двадцать второй год правления Гуансюя прошел большой снегопад.

Ранним утром столица Поднебесной стояла в белоснежном серебристом наряде. Под перезвон колоколов во всех храмах главный палач министерства наказаний Чжао Цзя повернулся и спустился с кана, переоделся в обычную одежду и в сопровождении новенького ученика отправился, прижимая к груди большую чашку, в храм на раздачу каши[107]. Покинув безлюдную улицу у министерства наказаний, они смешались с суетливой толпой нищенствующих и бедствующих. Для нищих и бедных это был добрый час, их сине-красные от мороза лица светились радостью. Под ногами скрипел снег. Софоры вдоль дороги, одетые в серебро и яшму, казалось, расцвели белыми цветками. Из-за густых туч выглядывало солнце, белый снег и красные лучи светила сплетались в единую восхитительную картину. Вместе с людским потоком Чжао Цзя и подмастерье двигались по улице Сидань на северо-запад, туда, где были расположены большинство храмов Пекина. Из-под множества навесов, где бесплатно раздавали кашу, уже вился дымок. Очутившись недалеко от арки Сисы, стоявшей здесь многие столетия вопреки всем кровопролитиям, разворачивавшимся вокруг нее, они увидели, как из леска за складом вылетели стаи ворон и серых журавлей.